А. Фет и эстетика "чистого искусства"

Будучи также и живописцем, Полонский сумел красочно обрисовать своеобразие художественного мира Фета, определившееся еще в юности. "Когда еще я был студентом, — писал Полонский Фету 16 июля 1888 года, — я, как мне помнится, говорил тебе, что твой талант — это круг, мой талант — линия… Правильный круг — это совершеннейшая, т. е. наиболее приятная для глаза форма <…> но линия имеет то преимущество, что может и тянуться в бесконечность и изменять свое направление". Разумеется, и Фет менялся: его поздняя лирика значительно сложнее и глубже ранних стихов, но, пользуясь сравнением Полонского, можно сказать, что вся эта сложная эволюция происходила в пределах того "круга", который оставался поэтическим миром Фета. "Все, что ты пишешь, — вытекает из глубины тебе присущего миросозерцания", — добавляет здесь же Полонский.

В этом фетовском миросозерцании идеалом всегда оставался Пушкин, и оценка самых разных общественных явлений соизмерялась с отношением к Пушкину. В письме от 14 августа 1888 года Полонский напоминал Фету об обличительных стихах, написанных когда-то при его участии в защиту Белинского от памфлета М. Дмитриева: "Что вам Пушкин? Ваши боги / Вам поют о старине / И печатают эклоги / У холопьев на спине". Цитируя эти стихи, Полонский восклицал: "Каким тогда был ты либералом!"

Примечательно, что когда антикрепостнические мотивы Фета сменились на антинигилистические, когда идеологическими противниками поэтов "чистого искусства" стали "утилитаристы", одним из главных и гневных упреков оставался все тот же: "Что вам Пушкин?" Позднее Полонский напоминал Фету: "Это, впрочем, было в то благословенное время, когда нарождались Зайцевы-Писаревы и целая ватага их последователей — когда начали с тебя и кончили Пушкиным? — Повалили, забросали грязью — и глядели на всех, как победители!" (3 апреля 1890 года).

Для поэзии "чистого искусства" Фет был фигурой харизматической, поскольку был не только "чистым поэтом" "чистого искусства", но и единственным великим поэтом этого направления (Тютчев не принадлежал к нему всецело). "Жрецом чистого искусства" назвал Фета Тургенев в письме к нему из Парижа 5–7 ноября 1860 года. Сказано это не без некоторой иронии: Тургенев последовательно защищает искусство от всяких ограничений, провозглашаемых во имя художественности и творческой свободы: "Я пришел к заключению, что мы с вами одних и тех же мнений (имеются в виду конкретные эстетические оценки отдельных произведений. — Л. Р.), только за вами водится обычай взваливать всякую чепуху на ум, как сказано у Беранже:

C'est la faute de Voltaire,

C'est la faute de Rousseau" [38]

Вот и "Минин" [39] не вытанцовался по причине ума, а ум тут ни при чем; просто силы — таланта не хватило. Разве весь "Минин" не вышел из миросозерцания, в силу которого Островский сочинил Русакова в "Не в свои сани не садись" (5/17 марта 1862 года).

В ответ на не дошедший до нас отзыв Фета об "Отцах и детях" Тургенев замечал: "Вы приписываете всю беду тенденции, рефлексии, уму, одним словом. А по-настоящему надо просто было сказать: мастерства не хватило <…> Тенденция! А какая тенденция в "О<тцах> и д<етях>" — позвольте спросить?" (6/18 апреля 1862 года).

Подобно тому как Достоевский в свое время упрекал защитников "чистого искусства" в том, что, ратуя за свободу творчества, они стремятся лишить этой свободы своих идейных противников, Тургенев пишет Фету 10 октября 1865 года: "Поэт, будь свободен! Зачем ты относишься подозрительно и чуть не презрительно к одной из неотъемлемых способностей человеческого мозга, называя ее ковырянием, рассудительностью, отрицанием, — критике? Я бы понимал тебя, если бы ты был ортодокс, или фанатик, или славянофильствующий народолюбец — но ты поэт, ты вольная птица <…> Ты чувствуешь потребность лирических излияний и детской радостной веры — качай! Ты желаешь под каждое чувство подкопаться, все обнюхать, разорить, расколотить, как орех, — валяй! Главное, будь правдив с самим собою и не давай никакой, даже собственным иждивением произведенной системе оседлать твой благородный затылок! Поверь: в постоянной боязни рассудительности гораздо больше именно этой рассудительности, перед которой ты так трепещешь, чем всякого другого чувства. Пора перестать хвалить Шекспира за то, что он — мол, дурак".