А. Фет и эстетика "чистого искусства"

В своих рассуждениях о неправильно истолкованном Шопенгауэре Фет, конечно, был очень далек от понимания истинных причин кризиса в мировоззрении и творчестве Толстого. Но, полемизируя с Толстым, он высказал это по-фетовски: не прямым выражением идеи, а в стихотворении, поэтически рисующем естественность и неодолимость сердечного влечения. Есть только маленький штрих, намекающий на полемику, — в изменении первой строки стихотворения для окончательного текста, где вместо "Сердцем предвидя невольный ответ" стало: "Чуя другими внушенный ответ".

Нельзя не заметить слов Фета: "зная, что жизнь есть мерзость", но это знание не изменяло его художественной позиции. В другом письме Полонскому он говорит: "Хотя любовь иногда выражается в тумаках возлюбленному предмету, но я этой совершенно несомненной формы любви не воспеваю и воспевать не умею. Почему? — Это надо спросить у моей вислогубой дурищи — Музы" (30 декабря 1890 года). Характерно также употребляемое Фетом слово "воспеваю", очень точно соответствующее изображению мира красоты (а стихотворения свои Фет нередко называет "песнями").

Здесь же Фет пишет об односторонности своей поэзии по сравнению с безграничным многообразием тем у Пушкина, от обыденных до героических, и прибавляет: "Куда уж тут моей насекомой музе тащиться!"

Поздний Фет в письмах не раз изображает свою музу и бездельницей, и "подурехой", что, естественно, невозможно встретить в его стихах. Там:

Все та же ты, заветная святыня,

На облаке, незримая земле,

В венце из звезд, нетленная богиня,

С задумчивой улыбкой на челе.

("Музе", <1882>.)

Проза жизни, которую Фет хорошо знал, которая отражена в его статьях, письмах и воспоминаниях, не попадала в его стихи. Фет не претендовал на всеохватность своего мира, на отражение в нем всех сторон и закономерностей реальной действительности. К тому же к произведениям поэтическим и прозаическим он предъявлял разные требования.

В переписке сохранились яркие свидетельства большого интереса и сочувствия Фета к реалистической французской литературе и даже к французскому натурализму. "Я, не взирая на резь и утомление в глазах, мучаюсь над романами Мопассана с братией и должен признаться, что с легкой руки Бальзака французы — великолепные аналитики и знатоки человеческого сердца", — сообщал он Полонскому 2 декабря 1891 года. А еще год тому назад Фет рассказывал ему же: "Я тебе не писал, что все последнее время восхищался романом Золя "La bete humaine" [41]. Сколько тут понимания основ всего животного царства, неотразимо сохранившихся в обузданном общественным сожительством человеке <…> После всех ужасов, совершаемых героями романа, иногда с полной бессознательностью невинности, роман кончается мастерским описанием 18-тивагонного поезда, набитого пьяными солдатами, орущими песни, тогда как их на убой мчит машина, никем не управляемая, так как машинист и кочегар, подравшиеся из-за женщины, свалились и размолоты колесами машины. Рядом с этой правдой как фальшиво звучат ноты Толстовского "Чем люди живы" и т. д. Это нехорошо, главное потому, что неправда. Люди, как вся органическая природа, живы борьбой за существование", — совершенно "по-писаревски" завершает Фет свою мысль (письмо от 24 декабря 1890 года).

И в этом нет ничего неожиданного: Фет не отрицает антагонизма ни в природе, ни в обществе, он только, во-первых, отстаивает право искусства на независимость, в том числе — на изображение мира со стороны его красоты, которая не только есть реальность, но, с точки зрения автора, высшая реальность, и, во-вторых, восстает против тенденциозности, губительной для искусства, против "ржавого ножа тенденции" (письмо Полонскому от 8 ноября 1891 года).

Чтобы явственно увидеть своеобразие поэтического мира Фета, достаточно сопоставить его стихи с его же трезвыми высказываниями о жестоких законах природы. "Да и ты неповинен в том, что соловьи клюют бабочек" (там же). А вот замечательное стихотворение "Бабочка" (<1884>):

Ты прав. Одним воздушным очертаньем

Я так мила.

Весь бархат мой с его живым миганьем —

Лишь два крыла.

Не спрашивай: откуда появилась?

Куда спешу?

Здесь на цветок я легкий опустилась

И вот — дышу.

Надолго ли, без цели, без усилья,

Дышать хочу?

Вот-вот сейчас, сверкнув, раскину крылья

И полечу.

При мысли о соловьях, этих лирических героях многих стихотворений Фета, соловьях, чьи песни, по слову Полонского, Фет "переводил на русский язык" (20–21 мая 1892 года), трудно представить себе, что такие соловьи клюют таких бабочек, потому что здесь — другая ипостась действительности, воспринятой со стороны ее красоты.