А. П. Чехов в воспоминаниях современников

вместо шляпы стояла «шляпка». Чехов исправил описку, сказав шутливо:

Нужно исправить! Он — не дама.

При мне и брате Иване Павловиче Чеховым был написан небольшой, но прекрасный рассказ о настоятеле монастыря, который так красиво рассказывал монахам о зле и соблазнах мира, что наутро все монахи покинули монастырь ²⁷. Закончив рассказ, Чехов прочел нам его, и затем младший брат Чехова, Михаил Павлович, повез рассказ на Николаевский вокзал, чтобы сдать его на курь­ерский поезд.

Не делал секрета Чехов ни из своих тем, ни даже из своих записных книжек.

Однажды, летним вечером, по дороге с вокзала в Бабки­но и Новый Иерусалим, он рассказал мне сюжет заду­манного им романа, который, увы, никогда не был написан. А в другой раз, сидя в кабинете корнеевского дома, я спро­сил у Чехова о тонкой тетрадке:

Что это?

Чехов ответил:

Записная книжка ²⁸. Заведите себе такую же. Если интересно, можете просмотреть.

Это был прообраз записных книжек Чехова, позже появившихся в печати; книжечка была крайне миниа­тюрных размеров, помнится самодельная, из писчей бума­ги; в ней очень мелким почерком были записаны темы, остроумные мысли, афоризмы, приходившие Чехову в го­лову. Одну заметку об особенном лае рыжих собак — «все рыжие собаки лают тенором» — я вскоре встретил на последних страницах «Степи».

В 1892 году из Москвы Чехов переехал в мелиховскую усадьбу, где мне приходилось бывать только изредка, всегда в компании с кем-нибудь; естественно, что при гостях Чехов не работал, но думаю, что его десятилетние писательские привычки остались.

В прекрасной книге жизни Чехова есть одна зага­дочная, как будто темная страничка; это — история с «По­прыгуньей».

В восьмидесятых годах Чехов дружил в Москве с Со­фьей Петровной Кувшинниковой. Это была дама уже не первой молодости, лет около сорока, художница-дилетант­ка, работою которой руководил Левитан. Никакой художе­ственной школы, как я слышал, она не кончила. Муж ее был полицейским врачом, кажется при Сущевской части. Раз в неделю на вечеринки Кувшинниковых собирались художники, литераторы, врачи, артисты. Часто бывали Чехов и Левитан. Я не был знаком с Кувшинниковой, но о ней мне много рассказывали жанрист Левитан, брат знаменитого пейзажиста, покойная артистка Малого театра Вера Сергеевна Васильева и кое-кто еще из друживших с Кувшинниковой лиц. По просьбе Измайлова я дал ему некоторые сведения о Кувшинниковой, и они напечатаны в его книге о Чехове ²⁹ без ссылки на меня.

По общему отзыву, Софья Петровна была женщиной интересной и незаурядной, хотя не отличавшейся красотой. В ней было что-то, что собирало в ее кружок выдающихся людей, но, кажется, стремления к оригинальности в ней было больше, чем подлинной, неподдельной оригинально­сти. Очень красочно и ярко В. С. Васильева описывала мне свою первую встречу с Кувшинниковой.

Весенним солнечным утром в дачной местности, где стоял какой-то эскадрон и по знакомству можно было достать верховую лошадь, В. С. Васильева шла по лугу. И видит, что к ней летит странная амазонка, в развеваю­щемся капоте, с развевающимися волосами, с обнаженны­ми ногами, вся — стремление, вся — порыв; легкий капот амазонки надет прямо на голое тело. Это и была Софья Петровна Кувшинникова, позже числившая В. С. Василь­еву в числе ближайших друзей.

Когда в 1892 году в двух номерах «Севера» появился известный рассказ Чехова «Попрыгунья», в Москве загово­рили, что Чехов героиню «Попрыгуньи» списал с Кувшин- никовой, а любовь героини к художнику Рябовскому — это любовь Кувшинниковой к Левитану. Неосторожность или ошибка Чехова в сюжете «Попрыгуньи» несомненны: взяв в героини художницу-дилетантку, в друзья дома он взял художника, да еще пейзажиста. Но еще большую ошибку он сделал, дав в мужья героине врача. Положим, муж Кувшинниковой был не выдающийся врач, будущее свети­ло науки, как муж «попрыгуньи», а заурядный полицей­ский врач, все же в общем это увеличило сходство семьи «попрыгуньи» с семьей Кувшинниковой и дало лишний повод различным литературным и нелитературным Тартю­фам вопить по адресу Чехова: «разбой! пожар!» ³⁰, а Кув- шинниковой и Левитану — лишний повод к претензии на Чехова. Если бы Чехов сделал мужем «попрыгуньи» не врача, а ну хотя бы педагога или инженера, у Тартюфов не нашлось бы материала для воплей о «пасквиле», о котором вопили они весьма усердно.