Адмирал Колчак. Драма Верховного правителя

Нередко колчаковское правительство даже становилось на сторону рабочих в их конфликтах с предпринимателями, что показывает борьба вокруг законов о больничных кассах и примирительных камерах. В мае 1919 года совещание горнопромышленников в Екатеринбурге высказалось за необязательность решений примирительных камер, паритетность состава больничных касс от рабочих и от администрации и за неоплату их работы за счет предприятий. С резким протестом выступило совещание бюро профсоюзов Урала и бюро больничных касс, обвинившее горнопромышленников в классовом эгоизме в тяжелый для родины момент[503]. В этом конфликте министр труда Шумиловский поддержал рабочих и уведомил горнопромышленников, что «не видит достаточных мотивов» для удовлетворения их требований[504].

Об уровне жизни рабочих при Колчаке говорит тот факт, что в Екатеринбурге, например, в 1919 году слесарь Мотовилихинского завода получал 676 рублей в месяц, в то время как постовой милиционер – всего 375 рублей, то есть вдвое меньше[505].

Из этого, конечно, не следует, что правительство Колчака совсем игнорировало запросы предпринимателей. Правительственные ссуды частным предприятиям в 6 раз превышали ссуды земствам. Но при этом правительство стремилось учитывать интересы всех слоев общества, действовать в качестве объединяющей силы.

Другой вопрос, что политика белых не могла привлечь рабочий класс в целом (не считая наиболее высокооплачиваемой его части, как то было на Урале) на их сторону, поскольку рабочие в своей массе немало получили от большевиков (достаточно широкие права, 8-часовой рабочий день), были распропагандированы ими, считали их своей партией и верили им. (Именно поэтому в свое время советская пропаганда представляла русский рабочий класс исключительно грамотным и политически развитым. В памятной исторической кинотрилогии о Максиме этот рабочий-большевик легко побеждает в споре интеллигента-меньшевика на удивление точными дословными цитатами из К. Маркса. Конечно, это большое преувеличение: коммунистам было выгодно представлять свой «классовый авангард» именно таким. Да, постольку, поскольку рабочие относились к городским жителям, они были, как правило, грамотнее деревенских, но далеко не все, и даже грамотные в смысле образования и политической культуры в своей массе находились на низком уровне.)

За единую неделимую Россию: как и почему

Фактический распад государства в обстановке Гражданской войны и образование самостоятельных правительств на национальных окраинах бывшей Российской империи обострили значение национального вопроса. В отличие от большевиков, демагогическим провозглашением «права наций на самоопределение» заложивших бомбу замедленного действия под Россию (что отмечал и президент В.В. Путин), белые твердо отстаивали восстановление единой неделимой России в дореволюционных границах, признавая лишь независимость Польши (признанную еще Временным правительством в марте 1917 года) и соглашаясь предоставить внутреннее самоуправление остальным национальным окраинам. Это, в частности, выражалось в официальном заявлении министра иностранных дел белой России С.Д. Сазонова представителям Антанты, сделанном в начале апреля 1919 года, что «помимо этнографической Польши, никакие вопросы не могут быть решены без участия и согласия России»[506]. При этом, признавая независимость Польши, колчаковское правительство считало последнюю обязанной «принять на себя падающую на нее часть нашего государственного долга и стоимость переходящих к Польше государственных, общественных и частных имуществ»[507]. Главный боевой клич Белой армии: «За единую неделимую Россию!» – объединил вокруг нее патриотические круги общества. И А.В. Колчак, и А.И. Деникин выступали горячими поборниками национального единства. Одновременно они выступали за присоединение к России Западной и Закарпатской Украины («Галицкой и Угорской Руси») и Буковины, после распада Австро-Венгрии отданных Антантой по частям Польше и Румынии, и за переход под ее контроль проливов Босфор и Дарданеллы[508] (то и другое были целями Российской империи в Первой мировой войне).

При этом они категорически отрицали идею федерации, как противоестественной и деструктивной для государства со сложившимися унитарными традициями, и выступали их защитниками (выше мы писали о полемике кадетов с эсерами по этому вопросу).

Несмотря на официальное заявление А.В. Колчака перед союзниками в ответ на их ноту от 3 июня 1919 года, в котором он, демонстрируя свой «демократизм», хотя и в несколько двусмысленной форме, но признавал право Финляндии на «самоопределение», а прибалтийских, закавказских и закаспийских народов – по крайней мере на автономию, с оговоркой, что «окончательное» решение данных вопросов откладывается до будущего Национального собрания[509], на практике Колчак поступал с противоположных позиций, как бескомпромиссный поборник единства Империи. Особенно ярко это проявилось в финляндском вопросе.