Адмирал Колчак. Драма Верховного правителя

Лидеры Государственной думы сформировали Временное правительство, к которому и перешла власть и состав которого утвердил Николай II одновременно с актом отречения. Это придало свершившемуся перевороту видимость законности, и в таком виде его вынуждены были признать армия и страна. Даже искренние монархисты оказались в растерянности, и не случайно во всей русской армии лишь два генерала (граф Ф.А. Келлер и хан Г. Нахичеванский) заявили о непризнании отречения и выразили в телеграммах уже отрекшемуся императору готовность «подавить мятеж» (оба после этого были уволены из армии). Именно поэтому Февральский переворот был признан быстро и легко по всей стране, в отличие от последующего Октябрьского. В этом принципиальная разница между ними: Временное правительство, назначенное Николаем II, и Учредительное собрание, на волю которого положился великий князь Михаил Александрович в своем манифесте об отказе от престола, были формально

легитимны, тогда как советскому правительству, созданному после Октябрьского переворота, никто власть не передавал, а утвердивший его создание II Всероссийский съезд Советов не был легитимным органом власти, в отличие от Учредительного собрания, которое не признало диктатуры большевиков и поэтому было ими разогнано.

Для военачальников, проникнутых великодержавным патриотизмом, главным оставалось доведение до победного конца войны. Опасение внутренней смуты во время войны явилось для них основным стимулом к признанию нового правительства.

Но с революцией ситуация в тылу и на фронте в корне изменилась к худшему. Отсутствие демократических традиций, политической культуры широких масс малограмотного населения (для примера: попробуйте дать свободу 5-летним детям), внезапный резкий переход от умеренно авторитарного монархического строя к опьяняющей безбрежной свободе привели к стремительному развалу государственности. В детстве я был удивлен, услышав от деда, что начало революции больше всего запомнилось ему, в то время мальчишке… грязью на улицах. На мой удивленный вопрос, какая связь между этим и революцией, дед пояснил просто: «Царя свергли, свобода, полицию разогнали. Раньше, если дворник свой участок не уберет, его городовой штрафовал. Теперь штрафовать стало некому, дворники работу забросили, как и большинство, стали пьянствовать да на митинги ходить».

Временное правительство, состоявшее из прославленных думских либеральных ораторов и политиков, лишенных, однако, опыта управления, в этой ситуации не сумело нащупать верные пути для наведения порядка, несмотря на неоднократную смену его персонального состава, оказалось под влиянием революционизированных «Советов рабочих и солдатских депутатов». Допущенные им с непростительным легкомыслием такие шаги, как «демократизация» армии, роспуск профессиональных правоохранительных органов, всеобщая амнистия и отмена смертной казни (в условиях войны!), дали толчок разгулу анархии, развалу государства и армии, за считанные месяцы преступность в стране выросла в 8 раз. Этим воспользовались большевики, развернувшие демагогическую агитацию за немедленный мир любой ценой и немедленное проведение самых радикальных социальных преобразований. В отличие от других партий, они умело приспосабливали свою пропаганду к низкому уровню сознания масс, используя и элементарные классовые инстинкты и разжигая социальную вражду (знаменитый лозунг «Грабь награбленное!»).

Демократическая интеллигенция, раньше сама много и красиво говорившая о благе народа как о высшем законе и своими действиями немало способствовавшая подготовке революции, но, в сущности, не знавшая и не понимавшая

народной психологии, теперь оказалась в растерянности перед лицом разбушевавшейся стихии и не сумела противостоять разрушительной пропаганде демагогов и популистов. Даже такая демократическая и социалистическая по своему направлению газета, как омская «Заря», в годы Гражданской войны стоявшая в глухой оппозиции к правительству Колчака, вынуждена была тогда признать, что трагический поворот русской революции оказался возможен благодаря «безнациональности русской демократии, отсутствию в ней чувства Родины»[51].