Адмирал Колчак. Драма Верховного правителя

Изучение военного искусства Древнего Востока наталкивает его на символы в виде старинного оружия самураев. В Японии он приобрел клинок, сделанный известным средневековым мастером. Одинокими вечерами он разглядывал клинок у тлеющего камина и видел в его отблесках живую душу древнего воина…

Милитаристские взгляды адмирал высказывал и раньше, и позже. Он «с радостью» встретил начало войны с Германией, считая ее неизбежной и необходимой. Факт остается фактом: по своему мировоззрению будущий Верховный правитель белой России был ярко выраженным милитаристом.

Во всяком случае, к идее «дружбы народов» адмирал относился не только насмешливо и скептически, как к утопии, но и презрительно. «Будем называть вещи своими именами, – пишет он в другом письме, – …ведь в основе гуманности, пацифизма, братства рас лежит простейшая животная трусость»[97]. Для понимания его мировоззрения это высказывание весьма показательно.

При этом в письмах к любимой женщине он остается сентиментален и полон самых нежных излияний. Как связать это воедино с жестокими высказываниями апологета войны и поклонника самурайской философии? Но в этом – весь Колчак: при всей своей суровости, подчас жестокости, которым он придавал мистическую окраску (с учетом этого, его трудно назвать истинным христианином), он остается одухотворен, порывист и эмоционален во всех проявлениях.

Полны нежности и ответные письма Анны Васильевны Тимиревой к нему. Пронеся любовь к адмиралу через десятилетия тяжелых лагерных испытаний, она уже на склоне лет мысленно обращалась к нему стихами:

Ты ласковым стал мне сниться,Веселым, как в лучшие дни.Любви золотые страницыЛистают легкие сны…

В канун нового 1918 года Колчак получил, наконец, ответ правительства Великобритании о принятии его на службу и о направлении на Месопотамский фронт. Путь в Месопотамию (территория современного Ирака) лежал морем через Индийский океан. Из-за нехватки в условиях войны пассажирского транспорта двигаться приходилось медленно, подолгу задерживаясь в промежуточных портах. В Сингапуре, куда Колчак прибыл в марте 1918 года[98], его настигло извещение от британского генерального штаба, что ввиду изменившихся на Месопотамском фронте обстоятельств надобность в его услугах отпала. Вместе с тем, по просьбе русского посла[99] в Китае князя Н.А. Кудашева, представлявшего антибольшевистские политические круги на Дальнем Востоке, ему рекомендовали вернуться на Дальний Восток, где эти круги считали крайне желательным его участие в формировании вооруженных сил для борьбы с большевиками[100].

На этом «британская служба» Колчака закончилась, так и не начавшись. Излюбленные современными поклонниками СССР сплетни о том, будто бы он «принял присягу британской короне» и затем «прибыл в Россию как британский военнослужащий», являются абсолютным вымыслом. Причем данный вымысел не только не подтверждается ни одним документом, но и категорически опровергается всеми последующими действиями адмирала на посту Верховного правителя, о которых мы будем говорить в свое время.

Россия погружается в Гражданскую войну. Расклад сил. И снова Анна ТимирЕва

По приезде в Пекин адмирал встретился с князем Кудашевым, который сказал ему, что в условиях начинающейся в России Гражданской войны задача состоит в формировании против большевиков вооруженной силы на Дальнем Востоке. Адмирал дал согласие на сделанное предложение. Ареной формирований предполагалась Китайско-Восточная железная дорога, построенная русскими к 1903 году и с тех пор управлявшаяся престарелым генералом Д.Л. Хорватом, с центром в Харбине.

Войдя в состав правления КВЖД с подчинением ему всех вооруженных сил в полосе отчуждения железной дороги, Колчак подчинялся Хорвату. С апреля 1918 года он приступил в Харбине к выполнению своей задачи и сразу столкнулся с атмосферой разложения, междоусобной борьбой различных сил и давлением Японии. Готовя интервенцию, преследуя при этом исключительно свои цели по освоению богатств края, японские представители были заинтересованы лишь во вспомогательных, подконтрольных им русских отрядах типа атамана Г.М. Семенова (который, по словам самого Колчака, находился «всецело в руках японцев»[101]) и всячески противодействовали созданию в этом регионе крупных самостоятельных русских вооруженных сил. Видя «неподатливость» Колчака, японцы стали всевозможно препятствовать его деятельности. В письме тому же Н.А. Кудашеву 30 мая 1918 года он прямо пишет, что «в обстановке Харбина работать почти невозможно», и «основанием этого положения является деятельность японцев»[102].