Актёрские тетради Иннокентия Смоктуновского

Да ведь это то, что нельзя забывать».

И собственный комментарий размышлениям своего героя:

«Почувствовал укол и соображает, как ответить».

У Салтыкова-Щедрина Иудушка бледнел на словах маменьки, крестился и оправдывался: грех-тο какой! Иудушка Смоктуновского грешным себя чувствовать не способен ни в какой ситуации. Забыл о сыне, потому что о нем помнить не надо:

«Один грех – забыл про панихиду. Второй – горевание о светлой памяти нашего сына».

А как горевать по самоубийце?

«И все не понимаю, что же с ним случилось?»

Самоубийство сына Владимира не укладывается в схемы его мира, грозит разрушить самый столп и основание его жизни – уверенность в собственной непогрешимости, и потому о нем так мучительно думать. Единственный выход – обвинить самого дурного сына. Как формулирует артист:

«Значит, была, должна была быть какая-то червоточина».

Приезд второго сына Петеньки застает врасплох:

«Живет в мире организованных понятий, и поэтому приезд сына – явно настораживает.

Любая неожиданность – возможность беды.

Мертвенно побледнел».

Общая тональность встречи с сыном – оборона:

«Рок. Безусловное покушение.

Уже нужно обороняться.

– Не успел я справиться с матерью, как дети лезут, и мертвые, да еще живые».

Впервые в пометках мертвые и живые поставлены через запятую и обозначены как враги. И этой общностью опасно сближены друг с другом. Умертвил становятся реальностью для самого Иудушки, хотя сам он еще не отдает себе отчета, на тропу какой войны встает.

Принимая приехавшего сына, произнося положенные ритуалом приветствия и радостные восклицания, Иудушка, по Смоктуновскому, вглядывается в сына:

«По ходу выясняю меру этой опасности —???

Повисло событие —???»

Сын явно встревожен, насторожен, груб. Смоктуновский отмечает разные пласты в реакции на сыновью грубость:

«Трясутся губы, бледнеет „ну, ответишь, ну, покругишься“.

При оскорблении не идет на прямой ответ.

Его психофизический аппарат очень подвижен, натренирован в беспрестанных „боях“. Детство с матерью, братьями и правдой.

Он способен к анализу».

Рядом с внешней реакцией (бледнеет, трясутся губы…) артист выписывает особенности психофизиологической конституции: подвижность психики, способность к анализу, способность сдерживать себя, уклоняясь от неприятных объяснений. Сложноорганизованное существо, тренированное и восприимчивое. К ранее написанным образам «Сволочи-Рокфеллера», «русского Ричарда», «самовозбуждающегося ската» артист добавляет еще:

«Стеклянный урод».

И:

«Тать в нощи».

Стеклянный, то есть прозрачный, всем насквозь видный. Но прозрачность эта – одна видимость. В стеклянной оболочке клубится ночная тьма, роятся призраки… «Тать-урод», нечто удвоенно мерзкое, – обманчиво прозрачен, обманчиво понятен. Смоктуновский описывает стратегию поведения своего героя:

«Не прикидывается, чтобы в своей правоте не повторяться, не хитрит, не делает вид, а готов схватиться с целым миром – в этом его сила, и тогда тать-урод появляется сам собой.

Редко, очень редко врет. Серьез его правоты, и тогда ложь его не расшифровывается.

Загустелость его погружения, серьеза, своей всегдашней защиты ото всех – влезть в это изнутри».

Иудушка, по Смоктуновскому, отнюдь не сознательный лицемер, не притворщик, не хитрец. Он абсолютно убежден в своей правоте, готов драться со всем миром, чтобы доказать свою правоту. Относится к себе с предельной серьезностью, предельно погружен в себя. И Смоктуновский, ставя перед собой задачу «влезть в это изнутри», убежден, что стоит со всей серьезностью возвести себя в абсолют – тут тать-урод и проявится.

Он болтает без остановки, но за всем его родственным приветственным трепом одно:

«Что случилось?»

Почему сын пожаловал в день смерти своего брата? На что намекает он своими восклицаниями, чего добивается? Какая тут хитрость таится? Смоктуновский выписывает на полях этой сцены странный «пример» таких житейских хитростей:

«Кароян, который „заболел“, чтобы продвинуть одного японского дирижера, а затем на год уступил свой оркестр этому японцу. Бернстайн».

Смоктуновский не расшифровывает, в чем же «схитрил» Бернстайн. Но, видимо, та же ситуация: расчет выдается за случайность («заболел»). А тут приехал в день годовщины смерти брата. Совпадение? На полях: «Дата смерти Володьки».

При том, что, по Смоктуновскому, отец знает сына насквозь:

«Знание сына идеальное.

Очень-очень чувствителен: за 40 километров учувствовал смерть брата».

Но тут он не понимает ситуацию:

«Как, м.б., ни парадоксально, но крылышки-то у меня, а не у Володи. Это он плох. Очень плох».

На фразу Иудушки о старшем сыне: «Да умер, Бог наказал (бог с маленькой буквы в тексте поправлен Смоктуновским на заглавную: Бог. – О. Е.). Бог непокорных детей наказывает. И все-таки я его помню. Он непокорным был, а я его помню» – комментарий:

«Нет-нет, надо жить правильно, как бы ни сбивали тебя».

Задача его – дать понять сыну: если хочешь заставить меня идти на уступки:

«Имей в виду: это бесполезно».