Актёрские тетради Иннокентия Смоктуновского

«Ритуал. Вот все, что происходит так по всему: кто Богу противится – их хоронят.

Я подчеркиваю, что вижусь с ним в последний раз – все время вгоняет в склеп.

Я сегодня есть вкусненько буду».

С подтекстом: у тебя за столом, на хозяйском месте, потому что тебя скоро не будет, скорее всего, прямо сегодня.

Убивает несколькими точными вопросами, как ударами ножа:

«Когда ты в последний раз утешение принимал?»

Читай: а ведь ты вот-вот Богу душу отдашь. Совсем плох. И добивающий вопрос: «А завещание сделал? О передаче капитала?»

И узнав, что не сделал, не может скрыть ликования:

«Я уже люблю тебя».

Мог бы повторить слова пушкинского Самозванца: «Все за меня, и люди, и судьба». Смоктуновский нашел другой образ:

«Победа 9‐е мая».

Самый дорогой, выстраданный, кровью давшийся день. Режиссеры, работавшие с ним, отмечают, что в минуты откровенных воспоминаний, в момент сильных эмоциональных всплесков Смоктуновский всегда вспоминал войну. И тут 9‐е мая, и обозначение высшей радости, самого дорогого праздника, но и обозначение: воинской победы, выигранной войны.

На поминках по брату Иудушка благодушен, расслаблен, величав:

«Когда вел борьбу с братом, тогда было не до пиров, а теперь можно и отдохнуть – досуг».

Но и в состоянии расслабленности начеку, фраза матери: «Ты тут хозяин – ты и садись» – сразу заставляет насторожиться: что в подтексте?

«Оказывается, что я хозяин – совсем не хозяин, она, оказывается, уезжает и объявляет мне продолжение войны.

Поиграем в то, что я не хозяин».

У Салтыкова-Щедрина подробно расписан ритуал игры: оставленное пустое хозяйское место, «как будто брат здесь невидимо с нами сотрапезует…» Смоктуновский определяет общий тон Иудушки в этой сцене:

«Все поминки – огромная несправедливость по отношению ко мне».

И мать, и племянницы, и все присутствующие делают вид, что не понимают, что происходит, не отдают мне должного, не желают покориться и принять нового хозяина. Хотя бы вести себя в его присутствии прилично. Во время душеспасительного разговора о бессмертии души мать заявляет: «Мои сундуки перетаскивают, в Погорелку уезжаю, к сиротам. Будешь, что ли, осматривать?» Смоктуновский выписывает на полях внутренний монолог Иудушки в ответ на этот вопрос:

«По сути, она должна была бы мне сейчас кланяться, а она гляди-ка – нашла маленькое, но свое княжество.

Ах, маменька, это что же – войну объявили, ну-ну».

На обвинение матери «Улитка давно за мной по твоему приказу следит» пометка:

«Клевета. Энергия неправоты».

Встык стоят два отрицающих друг друга описания реакции: «клевета». Но возражаешь на это тем энергичнее, чем больше сознаешь справедливость обвинения. В описаниях состояния Иудушки у Смоктуновского часто встречается сдваивание несовместимых противоречащих одно другому состояний, что делает любую его реакцию противоречивой, неокончательной, непредсказуемой.

Уже победил, но, оказывается, не окончательно:

«Победа – обнаружение нового этапа и скрытых сил у нее».

Удар для героя тяжкий, трудно переносимый. По Салтыкову-Щедрину «даже Иудушка не нашелся и побледнел». Артист помечает, что Иудушка умеет держать удар, не подавая вида:

«Каждый раз в разговоре с неприятным человеком что-то затаивает, ну, ладно».

Недолгая растерянность от энергичного нападения матери сменяется боевой собранностью: в конце концов я остаюсь здесь хозяином. Иудушка Смоктуновского быстро оправляется, и его фразе «А не то пожили бы, маменька, в Дубровине» дан комментарий:

«Новый раунд завоеван».

Остается одна мелочь – на чьем тарантасе она собирается уезжать: не на моем ли?

«Да, Бог с Вами, поезжайте в своем тарантасе, а ведь только…»

«Ну, так тарантас-то, как же? Вы сами доставите или прислать за ним прикажете?»

И на крик матери: «Мой тарантас!» – Смоктуновский помечает мысли Иудушки:

«Неужто, сука, документы подделала?!»

При этом собственно реплика: «Я ведь не в претензии…» – помечена: «Очень искренно».

Стыковка внутренней речи и произносимых «искренно» фраз создает парадоксальное противоречивое единство.

И комментарий артиста к финалу сцены.

На фразу: «Мы к вам, вы к нам, по-родственному…» – пометка: «Дивное российское существо». И дальше: «Ну, вот Иуда и проглянет».

В следующей сцене Смоктуновский выписывает общие принципы работы в спектакле «Господа Головлевы». На полях выписана, видимо, режиссерская рекомендация:

«Репетируй вне жанра».

И рядом выписанные в рамку принципы:

«Салтыков-Щедрин – разница между тем, как его играют, и тем, как его можно и нужно жить.

– Если и есть, чем можно удивить, то как эту остроту сделать жизнью. Способ жизни: выявление процесса борьбы-ненависти друг к другу.

Мой (Иудушкин) театр (и он любит играть), и если его заведут, то он раздевает дерзнувшего легко, полно, глубоко, абсолютно».