Актёрские тетради Иннокентия Смоктуновского

И это чувство значительности и справедливости происходящего пытается передать окружающим:

«Вот я вижу, ты переживаешь. Кто говорит, что это хорошо?

Все случилось справедливо.

Тайна Смерти.

Да, да, жуть сочувствия».

Трижды, ритуально повторенное, выписанное в столбик.·

«Брат плохой.

Брат плохой.

Брат плохой».

По мысли Смоктуновского, Иудушка в этой сцене упорно пытается открыть окружающим глаза на тайный смысл происходящего: Павел был плохим братом, не любил меня, и вот теперь умирает. Умирает, потому что был плохим братом, умирает, потому что не любил меня. И как же можно это не видеть, не понимать?! Только специально раздражают меня и делают вид, что не понимают:

«Я боюсь, что меня всегда неправильно понимают (не любил меня брат).

Не любил меня (ну, если Бог может простить такое).

А ведь вы мечтали оставить меня с носом, но я – таков, единственно возможный. Таким и останусь на всю жизнь. Победа!!! А я поднимусь к тому правдолюбцу».

Короткий обмен репликами с матерью (всего-то по нескольку фраз с той и с другой стороны) становится переломом. Образ Иудушки вэтой сцене выходит за пределы бытового, житейского правдоподобия, обретая иной масштаб и иной объем. Сатанинская гордость и непоколебимая уверенность в собственной непогрешимости, тупое упорство шершавого животного, та абсолютная чуждость человеческой логике, человеческому строю мыслей, которая заставляла вглядываться в этого Иудушку с мучительным сомнением: человек ли это вообще.

Он идет к умирающему брату, частично влекомый местью:

«Есть многое, многое, за что мстить».

Частично, чтобы объясниться и договорить с одним из тех, главных врагов, которые для натур эгоистичных становятся более значимыми, чем любые близкие друзья:

«Да, я понимаю, что ты меня не любил, не любишь, ну, а попробуй вести себя на моем месте по-другому».

Частично из тщеславия: пусть брат сравнит, каков «я» и каков сейчас «он»:

«Ты же сам никогда ничего не мог, а теперь совсем без сил».

Но самое главное: для окончательного и бесповоротного утверждения собственной правоты. Пусть брат сам подтвердит, что прав был я, а не он, что живу правильно я, а не он:

«Последний расчет – кто прав? Ну, скажи же, наконец, – я прав, а?

Ты вот всегда утверждал, что я плохой христианин, но на проверку смотри: тот, кто первый умер, то и …

Ты – бездарь, а ведь могло бы быть совсем наоборот».

И кощунственное:

«Провидение – финал спора».

Смоктуновский записывает на полях варианты разгадок Иудушкиного поведения:

«Комплекс неполноценности в страшном тщеславии: я выше всех.

Встречает обиды – переживает их. И с позиции уже их проглотив – имеет право быть правым».

Наконец, неожиданное:

«Крупная сволочь „Рокфеллер“».

Видимо, как «Рокфеллер» среди банкиров высится Иудушка среди «обыкновенных сволочей», сволочь особо крупная, уникальная, единственная:

«Самовозбуждающийся, наивный, добрый, совсем ничего вроде вокруг не замечающий скат».

Тут же подсказка себе – запись возможного прототипа:

«Козинцев – его манера слушать и попытаться действовать, наконец».

У Смоктуновского остались неприязненные чувства к этому режиссеру после «Гамлета». Он отказался играть у Козинцева короля Лира. Но в данной пометке речь все-таки, видимо, идет о каких-то внешних деталях в манере поведения Козинцева.

Остальные пометки к этой сцене четко привязаны к конкретным репликам:

«Да, ты думаешь, что я уйду, ну, ну.

Ты же говори про меня».

На обвинение брата: «Мать по миру пустил» – комментарий:

«Ну, хорошо, как же я ее пустил??.

Как обидно, что брат не понимает, что я не с ним борюсь, а пришел к нему, чтобы предотвратить тотальность матери».

В продолжение монолога Павла: «Из дома выгнал» – комментарий: «Вот те ну! Я на коленях стоял – просил не уезжать. Я ей говорю: что бы вам в вашем возрасте легче было моим хозяйством управлять – давайте формы отчетности наведем. А она – ф-ф-ф-рр. На дыбы – и к тебе. Норовистая у нас мать, сам знаешь».

И тут Смоктуновский уже от себя, артиста, помечает:

«Как ни странно, не ханжит, говорит правду».

Сам уверен, что так оно и было. В этом смысле Иудушка убежден: что говоришь, то и есть, о чем молчишь, того и нет. Слова брата поэтому и задевают не правдой, стоящей за ними, а потому, что слова, нечто сформулированное.

Растет между братьями накал страстей:

«Напряжение».

И умирающему не удается отогнать кровопийцу от себя. Но и Иудушке тяжело дается спокойствие:

«Каждый „руг“ в его адрес – заводит его: побледнеет, губы затрясутся. Задевает все, что происходит. Но ничего не показывает. Цель превыше этого, и потому становится добрее».

На реплике «Вот я Богу помолюсь» пометка:

«Тайм аут».

Отвернувшись от брата, Иудушка молится, и Смоктуновский помечает фразу, которую можно считать квинтэссенцией характера:

«Молитва звучит с ненавистью».

И после молитвы, утвердившись в себе:

«Я вот сейчас тебя убивать буду.

Ты к смерти готов?»

И дальше начинается длинная сцена сознательного «умерщвления брата». Почти