Александр Александрович Максимов

В лаборатории Максимова начался новый этап научной работы. Освоен новейший по тому времени метод тканевых культур, и, казалось, это и есть то, что нужно для окончательного доказательства унитарной теории кроветворения – следует лишь применить совершенную цитогистологическую технику (благо, она филигранно отточена в предыдущих работах) и тщательнее проследить и описать клеточные превращения в живущем вне организма кусочке тканей. Закуплена специальная аппаратура (особый шкаф-термостат, сохранившийся и до настоящего времени на кафедре гистологии ВМА), безукоризненно отработана асептическая техника (позволившая Максимову почти не иметь бактериальных и грибковых заражений культур, как он сам отмечает, в предельно неблагоприятных условиях).

Однако Максимова опередили два томича, профессор П. П. Авроров и студент А. Д. Тимофеевский, успевшие еще в 1913 г. обнародовать удивительные результаты опытов по посеву капелек крови больных лейкемией в плазму крови [1] (подробнее эта работа была опубликована в 1914 г. [2]). Оказалось, что посевы такой крови ведут к росту… «травовидной» культуры фибробластов, быстро вытесняющей незрелые кровяные клетки. В какой-то мере эту работу можно было бы считать первым свидетельством в пользу существования циркулирующих в крови мезенхимальных стволовых клеток. Кроме этих, приоритетных работ по культивированию клеток крови больных лейкозом, Авроров и Тимофеевский сделали много наблюдений над ростом кусочков тканей млекопитающих. И всюду, за редким исключением, получали рост фибробластов. Работы эти понравились Максимову чрезвычайно (с помощью нескольких допущений их можно было выставить в качестве аргументов в пользу унитарной теории кроветворения), но еще важнее ему было проделать собственные исследования, и прежде всего получить рост в культуре клеток соединительной ткани и кроветворных органов. Были получены сотни культур из тканей кролика, тысячи целлоидиновых срезов и тотальных препаратов, и было что напечатать в каком-нибудь солидном немецком журнале, да только вот немецкие журналы стали более недоступны для русских ученых. И вообще, с публикацией научных данных из-за войны стало очень тяжело.

Как раз в это время А. С. Догель и его самый преданный ученик А. А. Заварзин затеяли весьма своевременное дело – издать свой, отечественный морфологический журнал, который помог бы сохранить приоритет многих русских работ, да и на будущее был бы важен для России, если бы она решилась стать крупным морфологическим центром. Сообразно эпохе (когда Петербург в пику немцам был переименован в Петроград) решено было назвать новый журнал «Русским архивом анатомии, гистологии и эмбриологии» («Archives russes d’Anatomie, de’Histologie et d’Embryologie»). Эта затея стоила Догелю и Заварзину совершенно нечеловеческих усилий [59]. Ведь задумано было, что журнал должен выходить в виде полновесных статей, обязательно в русском варианте и в переводе на французский или английский (но только – упаси Боже! – не немецкий) язык, с таблицами рисунков, полиграфическое качество которых не должно было уступать лучшим довоенным заграничным изданиям. И, кроме того, необходимо было привлечь к публикации в первых номерах все крупные научные фигуры Российской империи.

Затея вполне удалась, и журнал выходит уже более ста лет (сегодня он носит название «Морфология»). Всякому, кто держал в руках первый номер журнала, удивительно было видеть высочайшее качество печати и глянцевую бумагу цветных таблиц рисунков[29]. И по меньшей мере две публикации из первого тома стали классикой – это статья А. А. Максимова «О культивированьи in vitro соединительной ткани взрослых млекопитающих» (английская версия в том же номере – «The cultivation of connective tissue of adult mammals in vitro») {57} и работа А. Я. Колачева об аппарате Гольджи в нервных клетках моллюсков (его метод импрегнации осмием применялся для выявления этой структуры на протяжении всего ХХ в.).