Александр Блок в воспоминаниях современников. Том 2

кокетничаю...» — признавался он в письме к одному из

друзей 8. Но боль оставалась болью, и не для того ли,

чтобы заглушить ее, Блок во время всего разговора снова

и снова наполнял свой стакан.

В этой судорожной жажде опьянения чувствовалась

та же «погибельность», что и во всей его речи. В те вре­

мена многим из нас, петербуржцев, случалось не раз с

сокрушением видеть, как отчаянно он топит свое горе в

вине. Именно отчаянно, с каким-то нарочитым безудер-

жем. И когда в такие ночи и дни мы встречали его

в каком-нибудь гнилом переулке, по которому он нетвер­

дой походкой пробирался домой с окостенелым лицом и

остановившимся взглядом, нам чудилось, что он действи-

228

тельно бесприютный скиталец, отверженец, от лица кото­

рого он пел в те времена свои песни:

Я пригвожден к трактирной стойке.

Я пьян давно. Мне все — равно.

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала...

3

Этот его трагический облик поражал меня больше все­

го, когда я думал о его детстве и юности и вообще о его

биографии, исполненной, казалось бы, такого чрезмерного

счастья.

И в самом деле, его жизнь была на поверхностный

взгляд (но, конечно, только на поверхностный взгляд)

необыкновенно счастливой, безоблачной.

Русская действительность, казалось бы, давно уже

никому не давала столько уюта и ласки, сколько дала она

Блоку.

С самого раннего детства

Он был заботой женщин нежной

От грубой жизни огражден 9.

Так и стояли вокруг него теплой стеной прабабушка,

бабушка, мама, няня, тетя Катя — не слишком ли много

обожающих женщин? Вспоминая свое детство, он посто­

янно твердил, что то было детство дворянское — «золотое

детство, елка, дворянское баловство», и называл себя в

поэме «Возмездие» то «баловнем судеб», то «баловнем и

любимцем семьи». Для своей семьи у него был единствен­

ный эпитет — дворянская. Настойчиво говорит он об

этом в «Возмездии»:

В те дни под петербургским небом

Живет дворянская семья.

Свою мать он именует в этой поэме «нежной дворян­

ской девушкой», в отце отмечает «дворянский склад

старинный», а гостеприимство деда и бабки называет

«стародворянским».

И не просто дворянской, а стародворянской ощущал

он свою семью — «в ней старина еще дышала и жить

по-новому мешала». Он даже писал о ней старинным сло­

гом, на старинный лад:

Сия старинная ладья.

229

Рядом с ним мы, все о с т а л ь н ы е , — подкидыши без

предков и уюта. У нас не было подмосковной усадьбы,

где под столетними дворянскими липами варилось бес­

конечное варенье; у нас не было таких локонов, таких

дедов и прадедов, такой кучи игрушек, такого белого и

статного коня... Блок был последний поэт-дворянин, по­

следний из русских поэтов, кто мог бы украсить свой дом

портретами дедов и прадедов.

Барские навыки его стародворянской семьи были

облагорожены высокой культурностью всех ее членов, ко­

торые из поколения в поколение труженически служили

наукам, но самая эта преемственность духовной культуры

была в ту пору привилегией дворянских семейств — та­

ких, как Аксаковы, Бекетовы, Майковы. Разночинец

подростком уйдет из семьи, да так и не оглянется

ни разу, а Блок до самой смерти дружил со своей ма­

терью Александрой Андреевной, переживал вместе с нею

почти все события своей внутренней жизни. Трогательно

было слышать, как он, уже сорокалетний мужчина, по­

стоянно говорит мама и тетя даже среди малознакомых

людей. Когда по просьбе проф. С. А. Венгерова он на­

писал краткий автобиографический очерк, он счел необ­

ходимым написать не столько о себе, сколько о литера­

турных трудах своих предков. Я шутя сказал ему, что

вместо своей биографии он представил биографию род­

ственников. Он, не улыбаясь, ответил:

— Очень большую роль они играли в моей жизни.

И обличье у него было барское: чинный, истовый,

немного надменный. Даже в последние годы — без ворот­

ника и в картузе — он казался переодетым патрицием.

Произношение слов у него было старинное, книжное: он

говорил, например, не «на балу», а «на бале». Слова, ко­

торые обрусели недавно, он произносил на иностранный

манер: не мебель, но мэбль (meuble), не тротуар, но

trottoir * (последние две гласные сливал он в одну).

Однажды я сказал ему, что в знаменитом стихотворении

«Осенний вечер был» слово «сэр» написано неверно, что

нельзя рифмовать это слово со словом «ковёр». Он отве­

тил после долгого молчания:

— Вы правы, но для меня это слово звучало турге-

* И, вводя это слово в стихи, считал его — по-французски —

двусложным: «И сел бы прямо на троттуар». Слово «шлагбаум»

было для него тоже двусложным (см. «Незнакомку»). ( Примеч.

К. И. Чуковского. )

230

невским звуком, вот как если бы мой дед произнес его —

с французским оттенком.

Его дед был до такой степени старосветским барином,

что при встрече с мужиком говорил:

— Eh bien, mon petit! *

Блок написал о нем в поэме «Возмездие», что «язык

французский и Париж ему своих, пожалуй, ближе».

Блока с детства называли царевичем. Отец его буду­

щей жены так и говорил его няне:

— Ваш принц что делает? А наша принцесса уже

пошла гулять.

Свадьба его была барская — не в приходской церкви,

но в старинной, усадебной. По выходе молодых из церкви