Анастас Микоян. От Ильича до Ильича. Четыре эпохи – одна судьба

Ни один историк так и не смог опровергнуть выводы комиссии Н. Бурденко, из которых следует, что погибшие были застрелены из оружия немецкого производства. Это установлено по найденным пулям и гильзам. В противном случае получается, что Николай Нилович Бурденко, главный военный хирург СССР, академик, прошедший три войны начиная с русско-японской, врач, которому на момент расследования катынского дела было 68 лет, сам подбрасывал в морги пули от немецких пистолетов.

Наконец, сотрудники немецкой администрации, производившие обследование найденных тел, официально указали, что идентифицировали расстрелянных по знакам отличия польской армии. Однако советское положение о военнопленных от 1931 года указывает, что пленные не могут носить знаков отличия. Необходимость сохранения знаков отличия у военнопленных определялась Женевской конвенцией, а СССР ее не соблюдал. Если тела польских военнослужащих захоронены в мундирах со знаками воинского различия, то кто же их расстрелял?

И наконец, следует упомянуть, что рассмотренное ЕСПЧ дело «Яновец и другие против России» скомпрометировало саму идею восстановления исторической справедливости, поскольку пострадавшие заявители требовали выплаты им «справедливой компенсации». А это прямо указывает на то, что шум вокруг катынской трагедии инициирован не теми, кто добивается исторической правды, а теми, кто пытается нажиться на крови убитых.

Россия дважды за 20 лет сделала официальные признания по поводу катынской трагедии. Сначала в правление М. С. Горбачева в 1990 году, затем в правление Д. А. Медведева в 1910 году. И что же Россия получила взамен? А вот что: недоброжелатели России, обнаружив ее уязвимое место, продолжили бить в него.

Обнародование документов из «пакета № 1» не внесло окончательной ясности в катынское дело, а главное, никаким образом не способствовало укреплению и улучшению российско-польских отношений.

Другие материалы по теме:

Тайны катынской трагедии. Материалы круглого стола, проведенного 19 апреля 2010 года в Государственной думе Федерального собрания Российской Федерации / Отв. за вып. В. И. Илюхин. – М. 2010.

Швед В. Н. Катынь. Современная история вопроса. – М.: Алгоритм, 2012.

А. И. Микоян

за шахматной доской

7

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1940 год. Апрель

У стен есть уши. Анастас Микоян знал это совершенно точно. Его телефоны прослушивались, и рабочие, и домашний. Прослушивались также и домашние телефоны его помощников и секретарей. По роду деятельности Микоян следил за техническими новинками и знал о существовании новейших портативных аппаратов для записи голоса на пленку. Такие аппараты называли магнитофонами. В любом помещении, в рабочем кабинете, в квартире, можно было установить скрытую аппаратуру и фиксировать любое произнесенное слово. Наконец, самое главное – если бы Сталин захотел уничтожить Микояна, он сделал бы это безо всяких записей, магнитофонных и любых других, безо всяких доказательств. Он, Сталин, мог бы просто щелкнуть пальцами – и Анастас Микоян вместе с его семьей был бы стерт с лица земли. Но и жить в постоянном страхе, контролировать каждое произнесенное слово было тоже невыносимо. Тем более если сам знаешь, что ни в чем не виноват.

Хорошо помогала работа – лучшее лекарство. Микоян неделями мотался по стране. Чем дальше от Кремля, от Сталина, тем лучше. Он часто благодарил судьбу за то, что Советский Союз огромен. Теоретически Микоян мог наладить дело так, чтобы по два-три месяца вообще не бывать в кабинете вождя. Иногда это удавалось.

Тяжелое впечатление производил поток жалоб, «сигналов с мест» и откровенных доносов, проходящих через его наркомат. Рабочие доносили на мастеров, мастера доносили на инженеров, инженеры – на директоров, директора – на руководителей главков. Количество «сигналов» исчислялось многими сотнями. Невозможно было отличить бдительного гражданина от кляузника и дурака. Также нельзя было не давать хода «сигналам»: каждое письмо следовало изучить и принять меры. Обычно в таких случаях «сигнал» сразу перенаправлялся в управление НКВД по месту жительства и работы автора «сигнала».

В конце апреля 1940 года семья Микоянов, как обычно, переехала из московской квартиры на дачу в Кольчугу, бывшее поместье Зубалова. Здесь, в старом доме, еще пахнущем зимней сыростью, в конце длинного прохладного дня, наполненного хлопотами, суетой, перетаскиванием чемоданов и узлов, обустройством быта матери и пятерых разновозрастных сыновей, в спальне Ашхен разрыдалась. Они говорили шепотом по-армянски.

– Я боюсь за сыновей. Степану 18 лет. Когда начнется война, он побежит драться.

– Думаю, что мы вступим в войну не ранее 43-го года, – ответил Анастас. – Это и мнение Верховного.

– А что ты сам думаешь? – спросила Ашхен.