Анастас Микоян. От Ильича до Ильича. Четыре эпохи – одна судьба

Анастас с изумлением увидел, что этот вагон муки, один-единственный на весь Нижний Новгород, вдруг подстегнул всеобщую хозяйственную деятельность. Заработала барахолка, откуда ни возьмись у людей появился керосин, чай, самогон, табак, семечки. Конечно, ненадолго, на две недели, но оживление было заметно любому внимательному наблюдателю. Именно так запускается экономика, понял Анастас, нужно дать людям хоть что-нибудь самое необходимое, а дальше они разберутся сами. Но если ничего не дать, ничего и не будет.

Одно дело – прочитать о законах спроса и предложения у Карла Маркса, а другое – увидеть своими глазами. Не только уполномоченный ЦК Микоян – многие из актива губкома видели, что выход из разрухи, нищеты и упадка лежит через возрождение рыночных механизмов. Времена митингов уходили в прошлое.

И вот однажды в Сормово рано утром в присутствии членов бюро губкома, небольшой группы инженеров, а также гостей из Москвы из ворот цеха выехал первый в истории новой страны танк – грохочущий, лязгающий, окутанный дымом выхлопа. На броне красовалась надпись: «Борец за свободу – товарищ Ленин».

Показ машины держали в секрете; не было ни митинга, ни духового оркестра, цех и двор охраняли чекисты. Башню и лобовую броню, защищая от любопытных взглядов, затянули полотнищами брезента, но по просьбе фотографа брезент ненадолго сняли. Фотографии в тот же день проявили и отпечатали и отправили специальным курьером в Кремль лично в руки Наркомвоенмора товарища Троцкого.

Первый советский танк «Борец за свободу – товарищ Ленин»

Танк произвел на Анастаса большое впечатление своей мощью и ревом двигателя, но вместо восторга он ощутил в то холодное утро укол печали. Танк напомнил ему английские броневики «Остин», разъезжавшие по Баку летом 1918 года, а воспоминания об англичанах были прямо связаны с гибелью Шаумяна, Джапаридзе и других друзей.

В числе писем, привезенных Ашхен с родины, было и письмо от Левы Шаумяна. Лева писал, что эсер Фунтиков, отдавший приказ о расстреле бакинских комиссаров, арестован и судить его собираются в Баку, – суд будет открытым[89].

Ашхен быстро научилась топить здешнюю печь и готовить еду, но первое время из дома почти не выходила: с непривычки сильно мерзла.

Наконец, случился главный день в жизни мужчины. Ашхен объявила, что беременна. О возможном появлении детей Анастас не думал совсем.

Конечно, теперь не до детей. Какие дети у профессионального революционера? Газеты писали, что в Германии вот-вот произойдет социалистическая революция, а вокруг газетных статей, как обычно, циркулировали слухи, что ЦК будет набирать решительных молодых людей с большим стажем революционной работы в помощь немецкому пролетариату для нелегальной и боевой деятельности. Анастас уже решил, что, если предложат, он согласится. А если согласится и уедет, может и не вернуться. Заводить детей в такой ситуации нежелательно. И жениться тоже. Революция освободила частную жизнь людей. Никто из большевиков не регистрировал отношения и, разумеется, не венчался в храмах. Мужчина и женщина образовывали товарищеские семейные пары без взаимных обязательств[90]

.

Анастас и Ашхен написали письма матерям, извещая о том, что они стали мужем и женой и намерены жить под одной крышей и завести детей.

Зимой Анастас стал сильно кашлять и похудел. Врач сказал – туберкулез. Анастас объяснил, что начиная с сентября питается только хлебом, луком и кипятком. Врач нахмурился и сказал, что, если Анастас хочет жить, ему нужно есть мясо и масло – животный жир и белок. В противном случае смерть наступит через год. То же самое в особенности касалось и питания беременной жены.

Анастас не стал ничего скрывать от Ашхен. На следующее утро она взяла его английские ботинки, завернула в газету, отнесла на барахолку и попыталась обменять на мясо.

Сначала с ней никто не хотел разговаривать. Никто не предлагал мяса, и она долго ходила, предъявляя встречным свой товар, но брать не хотели, едва не шарахались. Наконец, один прохожий узнал в ней жену комиссара, взял ее за локоть, повел в сторону в глухой переулок и там подвел ко второму, ожидавшему возле саней; этот второй забрал ботинки и взамен дал два килограмма говяжьих мослов.

Вернувшись домой, Ашхен попросила мужа разрубить эти мослы на несколько равных частей, и с тех пор в течение месяца они каждый день ели мясной бульон.

Наконец с губкомовской почтой пришло письмо из Тифлиса, от матери Ашхен. Мать, Вергиния Туманян, была категорически против свадьбы[91] и детей, поскольку Ашхен приходилась Анастасу троюродной сестрой. В случае такого родства старый обычай запрещает союз, писала тетя Вергуш. Анастас дважды перечитал письмо.

– Что же, – сказал он Ашхен. – Вот мое слово. Я собираюсь пойти против воли твоей матери. Ты мне уже жена, и я хотел бы, чтобы ты была мне женой и дальше. Если ты против воли матери, скажи.

– Мама, – сказала Ашхен, – имеет в виду, что от браков между родственниками могут родиться слабые или больные дети.