Андрей Громыко. Дипломат номер один

Во время летней поездки в ФРГ Аджубей, оказывается, многажды повторял, что Ульбрихт не вечен, что он стар и у него будто бы рак, намекал, что Россия не раз сдерживала орды монголов, катившиеся на Европу…

Вспоминаю, как Аджубей говорил мне перед поездкой в ФРГ:

– Я к вам заеду, конечно, и к Громыко. Вы же знаете эти дела. А в общем я найду, что сказать, конечно.

И не приехал, конечно.

А в Восточной Германии ревниво следили за всеми советскими руководителями, приезжавшими в Западную Германию. Всякое неосторожное слово трактовалось как предательство идей социализма.

«А в МИДе странно, – записал в дневнике один из заместителей министра. – В предчувствии перемен идет глухая и мелкая борьба страстей вокруг весьма личных аспираций. Глупо и противно, когда в этом участвуют достойные люди, цепляющиеся за пуговицы на мундирах».

Не лучшие времена для Громыко, до которого, конечно же, доносились все эти слухи. Он знал, что Никите Сергеевичу нравилось назначать на высокие посты молодых людей. На Смоленской площади ожидали перемен. Решимости для такого неожиданного назначения Хрущеву хватит. «Я смотрел на его голову в первом ряду ложи Большого театра, – записывал в дневнике заместитель министра иностранных дел Владимир Семенов, – в темноте был виден огромный череп и усталое лицо, жесткое и сосредоточенное. Тут же был Алексей Иванович Аджубей, живой, острый, подвижный, как ртуть. Он теперь один из ближайших по внешним делам».

Может быть, Алексей Аджубей, очень одаренный человек, и стал бы министром, но Никиту Сергеевича раньше отправили на пенсию. Когда в октябре 1964 года сняли Хрущева, Громыко, наверное, мысленно перекрестился: Никита Сергеевич если даже и не собирался его снимать, то, во всяком случае, изрядно гонял и принижал. До конца своих дней о Хрущеве Андрей Андреевич отзывался крайне неодобрительно: не знаешь, что он выкинет.

Зато о Сталине министр был высокого мнения. Громыко любил вспоминать, как во время встречи «большой тройки» зашла речь о будущих границах Европы. Черчилль, обращаясь к Сталину, иронически сказал:

– Господин премьер-министр, но ведь Львов никогда не входил в состав России!

Сталин, подумав, ответил:

– Вы правы, Львов никогда не входил в состав России. Но Варшава-то входила!

Еще Громыко нравилось, что Сталин был в состоянии сам продиктовать любой документ. Если Сталина в документе что-то не устраивало, он велел кому-нибудь взять карандаш и, покуривая трубку, диктовал новый текст.

Теперь Громыко предстояло налаживать отношения с новым руководством страны, во главе которого формально стояли трое – Леонид Ильич Брежнев, избранный первым секретарем ЦК, Алексей Николаевич Косыгин, возглавивший правительство, и Николай Викторович Подгорный, который сначала занимал ключевую позицию второго секретаря ЦК, а через год стал председателем Президиума Верховного Совета СССР. А помимо официальных трех руководителей, очень сильные позиции занимал секретарь ЦК Александр Николаевич Шелепин, которого многие прочили в руководители партии.

Громыко, не раздумывая, сделал ставку на Брежнева и не прогадал. С уходом Хрущева последовали большие кадровые перемены. Андрей Андреевич остался на своем месте. Но правильно поставить себя в новом руководстве было непросто. Когда Андрей Андреевич готовился к выступлению на первом при Брежневе ХХIII съезде партии, то его помощникам пришлось сочинить семнадцать вариантов речи. Он никак не мог сообразить, о чем правильнее и выгоднее всего говорить.

Громыко всегда был предан тому, кто в данный момент стоял у власти. Зато и Брежнев оценил преданность Громыко. Они быстро перешли на «ты», и Леонид Ильич к министру иностранных дел очень прислушивался.

Андрей Андреевич писал: