Андрей Громыко. Дипломат номер один

Киссинджер, сначала помощник президента по национальной безопасности, а затем государственный секретарь, стал главным партнером Громыко в большой дипломатии. Он предпочитал секретную дипломатию, тайные каналы. По предложению президента Никсона и с согласия Громыко между Киссинджером и послом Добрыниным был установлен конфиденциальный канал связи – для предварительного обсуждения самых важных вопросов и обмена срочной информацией.

Я спрашивал Киссинджера:

– Насколько честны вы были между собой? Или это вовсе невозможно в дипломатии?

Генри Киссинджер ответил:

– Я думаю, это плохо – врать в дипломатии. В ваших интересах, чтобы вам верили. Конечно, могут быть случаи, когда вы не все рассказываете. На своем опыте знаю, что были случаи, когда Россия нас удивляла, и были случаи, когда мы удивляли Россию. Я исходил из того, что Добрынин не всегда все мне рассказывал, но он рассказывал мне достаточно, чтобы помочь мне лучше понять, что на уме у русских. Я многое знал о ходе мышления российских лидеров из книг, но оперативное мышление советских лидеров было не так просто понять, и там Добрынин играл очень важную роль, помогая нам понять, что они думают…

Каждый составлял подробную запись беседы. Добрынин отправлял шифротелеграмму Брежневу и Громыко, Киссинджер докладывал президенту.

Добрынин сообщал: «Имел длительную беседу с Киссинджером у нас в посольстве… Киссинджер предложил начать наши с ним регулярные встречи (раз в неделю)… Киссинджер попросил в личном плане, чтобы любые новые предложения, которые будет, возможно, вносить советская делегация в ходе переговоров, хотя бы за один-два дня до этого сообщались предварительно для его сведения. Он прямо сказал, что он хотел бы, чтобы президент о таких новых предложениях узнавал бы от него, Киссинджера… Хотя в этом пожелании Киссинджера явно превалируют его личные честолюбивые соображения и присущее ему стремление быть перед президентом впереди Госдепартамента, мы считаем в этом конкретном случае полезным в интересах дела пойти ему навстречу».

После очередной беседы Генри Киссинджер записал: «Встреча началась на особенно мажорной ноте, поскольку в этот день Добрынин отмечал 30 лет со дня свадьбы; я послал ему и его жене бутылку шампанского в подарок. Добрынин настоял на том, чтобы выпить ее вместе. Он вспоминал, как встретил свою будущую жену… Добрынин добавил, что мы не понимаем того, что для русских чувства имеют очень большое значение, и с ними всегда лучше иметь дело на основе дружбы, а не с позиции силы. Затем мы приступили к ланчу».

Добрынин докладывал в Москву: «Посетил Белый дом для очередной, согласованной ранее встречи с Киссинджером. Предполагался обед с ним. Однако, когда я пришел, выяснилось, что на этот раз сам президент хотел переговорить со мной. Разговор продолжался за обедом втроем».

Два выдающихся профессионала во что бы то ни стало желали избежать конфронтации. Природное обаяние и взаимная симпатия помогали им находить решения в ситуациях, казавшихся безвыходными. Киссинджер – в отличие от Добрынина – в шахматы не играл. Но они оба готовились к переговорам как к шахматной партии, стараясь предусмотреть все возможные повороты в беседе. Подбирая ходы и аргументы, дабы убедить собеседника в выгодности своего предложения. В этом и заключается искусство дипломатии.

Киссинджер доложил президенту Никсону: «Встреча длилась почти четыре часа и проходила в атмосфере полной сердечности, подкрепляемой глотками водки и банками икры… Добрынин сказал, что фактом является то, что многие члены советского политбюро очень подозрительно относятся к политике разрядки с США, и это нужно учитывать».

Уровень доверия – невероятный. Откровенность за откровенность. Это рождает готовность обсуждать самые сложные материи и находить взаимовыгодный компромисс.

Добрынин сообщал Громыко: «Киссинджер просил передать Л.И. Брежневу личное обращение Никсона по “весьма деликатному вопросу”. Польское правительство активно зондирует сейчас отношение Белого дома к возможности посещения Польши президентом Никсоном сразу после его визита в Москву. Однако, понимая, что Восточная Европа является сферой особых интересов Советского Союза и что его визит в какую-либо восточноевропейскую страну неизбежно вызывает ту или иную реакцию в СССР (Киссинджер намекнул при этом, что теперь они считают своей ошибкой, что в свое время не посоветовались с нами о своей поездке в Румынию), президент хотел бы в сугубо доверительном плане посоветоваться с генеральным секретарем, следует ли ему в данный момент принимать это приглашение посетить Варшаву или отложить на какой-то другой раз».

Анатолий Добрынин – единственный из всех иностранных послов в Вашингтоне – имел возможность проникать в Государственный департамент со служебного входа, куда более удобного, чем вход для обычных посетителей.