Андрей Громыко. Дипломат номер один

Ракета Р-17, разработанная в конструкторском бюро Сергея Павловича Королева, получила за границей название «Скад». Дальность полета – триста километров. Способна нести как обычную, так и ядерную боеголовку. На шифротелеграмме гриф «вне очереди» – значит, до утра ждать нельзя. Но у подчиненных Громыко возник вопрос: не ожесточит ли такой удар Израиль, войска которого уже изготовились к броску через Суэцкий канал в направлении Каира? Не приведет ли он к потерям среди моряков американских судов, доставлявших в израильские порты снаряжение и боевую технику?

Дипломаты задержали отправку шифротелеграммы и обратились к своему начальству. Помощник первого заместителя министра Кузнецова сказал, что шеф на политбюро. Пырлин позвонил в приемную, которая находилась рядом с залом заседаний политбюро в Кремле. Через пару минут трубку взял Кузнецов.

Евгений Пырлин:

Отчетливо слышу, как на другом конце провода возникает, мягко говоря, оживленная дискуссия между Кузнецовым и автором шифровки В.Г. Куликовым, также приглашенным на заседание Политбюро, причем из уст начальника Генерального штаба звучат отнюдь не парламентские выражения в мой адрес, причем самым мягким было обвинение в «явном самоуправстве».

Василий Васильевич говорит мне:

– Мы тут посоветуемся, и я перезвоню тебе через четверть часа.

Звонок раздался менее чем через десять минут.

У аппарата Громыко:

– Ну, что у вас там?

Выслушав объяснение, помолчал минуту и распорядился:

– Телеграмму не отправлять!

Андрей Андреевич сохранял хладнокровие в любой ситуации.

«Надо было спасать наших друзей – Египет и Сирию, – объяснял советскую политику помощник Брежнева по международным делам Андрей Александров-Агентов. – После напряженных обсуждений, длившихся в политбюро не только дни, но и ночи напролет, было решено действовать не провокационно, но со всей категоричностью… Я хорошо помню, как обсуждение этой острейшей в тот момент проблемы происходило глубокой ночью в правительственном фойе за сценой Кремлевского Дворца съездов, куда члены политбюро удалились с какого-то торжественного концерта».

Все эти действия замышлялись как демонстрация силы. Но кризис имеет свою логику, один шаг влечет за собой другой. Демонстрация силы едва не переросла в настоящее противостояние двух ядерных держав. Даже неплохие личные отношения Брежнева и Никсона не могли избавить обе страны от подозрительности и недоверия. Война не разразилась в значительной степени благодаря Брежневу и помогавшему ему Громыко. В те дни они проявили осторожность и выдержку, не позволили превратить политический кризис в нечто большее.

26 октября решение о повышении боеготовности американских войск отменили. Совет Безопасности ООН благодаря сотрудничеству Москвы и Вашингтона принял новую резолюцию, и теперь уже на Ближнем Востоке боевые действия действительно прекратились. Окруженная египетская армия была спасена.

В своем кругу Громыко заметил:

– Арабы без нас ничего не смогут сделать. Они это знают и знают, что мы это знаем. Прекращение огня было принято по инициативе Советского Союза, без этого ничего бы не было.

Брежнев отправил новое послание Никсону, на сей раз составленное в примирительных тонах. Советский Союз больше не угрожал бросить на Ближний Восток свои войска. 30 октября президент Никсон пригласил в Белый дом посла Добрынина:

– Передайте генеральному секретарю, что, пока я жив и нахожусь на посту президента, я никогда не допущу реальной конфронтации с Советским Союзом.

Можно сказать, что дипломатия Киссинджера и Громыко позволила предотвратить ядерную войну… Ричард Никсон называл этот момент – прямое противостояние Соединенных Штатов и Советского Союза в октябре 1973 года – самым серьезным кризисом за все годы его долгой политической карьеры.

После октябрьской войны Брежнев сказал Громыко:

– Будем участвовать в переговорах, и надо гарантировать границы Израиля. И в свое время установим дипломатические отношения с Израилем.