Андрей Первозванный. Опыт небиографического жизнеописания

Вроятно, мн слдовало бы стать литераторомъ, и я, думаю, преусплъ бы на этомъ поприщ, однако воспитаніе семьи, занимавшейся всегда лишь древними текстами, наложило на меня свой отпечатокъ: сочинительство современныхъ авторовъ представлялось мн какимъ-то низменнымъ ремесломъ, произвольной и безотвтственной игрой со словомъ. Изъ этого межеумочнаго состоянія вывела меня на нкоторое время новая идея: вернувшись ненадолго въ науку, я занялся интереснымъ и малоизученнымъ вопросомъ о томъ, какимъ образомъ древній авторъ сочинялъ свой текстъ. Насколько воленъ онъ былъ въ своемъ писаніи? Видлъ ли онъ текстъ линейно, какъ мы, или пространственно? Изыскивалъ онъ для продолженія повствованія какіе-либо внутренніе ресурсы сюжета или въ дло вступалъ беш ех тасЬіпа?

Однако и такое увлеченіе быстро во мн изсякло, и, напечатавъ пару статеекъ на сію тему, я вновь вернулся къ прежнимъ мечтаніям. Я былъ уже близокъ къ тому, чтобы начать просто поддлывать древніе тексты. Занятіе это не такъ рдко въ ученомъ мір, какъ Вамъ можетъ показаться на первый взглядъ. Мой Московскій знакомецъ — извстный и Вамъ — Іероей однажды обронилъ даже: «Кто изъ насъ не гршенъ грхомъ Симонидиса?»

Но именно знакомство съ біографіей Константина Симонидиса и отвлекло меня отъ мысли о грубой поддлк и натолкнуло на другой, казалось бы, давно уже забытый путь. Исторія Симонидиса, впрочемъ какъ и другихъ мистификаторовъ и фальсификаторовъ древнихъ рукописей, заняла бы не одинъ томъ: этой темой я также сталъ въ то время безумно интересоваться и даже думал сдлать ее своимъ основнымъ занятіемъ.

И вотъ, видя передъ собой безконечные примры поддлки, кражи и расчлененія рукописей, я пришелъ внезапно къ странной мысли. Большая часть поддлок всегда разоблачалась по техническимъ основаніямъ: несоотвтствіе бумаги, шрифта и тому подобнаго. Другая же, меньшая часть фальсификаторовъ попадалась на неспособности создать на подлинномъ матеріал правдоподобный текстъ. Наконецъ, самые удачливые поддлыцики не выдерживали бремени похвалъ, достававшихся вмсто нихъ кому-то другому: помню, какъ одинъ нашъ Одесскій скрипачъ и композиторъ-любитель, отчаявшись въ признаніи своихъ произведеній, записалъ ихъ на старой нотной бумаг и приписалъ одному просвщенному помщику XVIII вка, но, когда музыка его получила блестящіе отклики, признался во всемъ, не вынеся мнимой чужой славы.

Намного боле привлекательнй показалась мн идея, исповдовавшаяся путешественниками XIX столтія: они просто вырывали листы изъ ненужныхъ монахамъ рукописей и увозили ихъ въ Европу; самые честные изъ нихъ даже писали въ обезображенныхъ книгахъ, кто вырзалъ страницы. Съ тхъ поръ полная безприглядность Греческихъ монастырей смнилась, напротивъ, крайней закрытостью: въ ихъ книгохранилища не стали пускать почти никого, кром Греческихъ же иноковъ.

Такъ пришелъ я къ мысли облечься для воплощенія своей идеи въ монашескія одянія и при этомъ потерять всякую связь со своей семьей и тмъ боле съ какой бы то ни было страной: родители мои къ тому времени уже умерли (фамиліи ихъ я не буду Вамъ называть, поскольку она слишкомъ извстна и уважаема, чтобы мн пятнать ее своимъ ныншнимъ позоромъ), а развалившаяся на жалкіе обломки совтская псевдо-имперія дала тогда возможность многимъ своимъ бывшимъ подданнымъ расползтись по свту Но становиться полноцннымъ подданнымъ другого государства — sich einb"urgern «вогражданиться», как говорятъ въ Германіи, — я также не желалъ, а потому идеальнымъ мстопребываніемъ для меня оказался именно Аонъ. Тамъ почти никто не спрашиваетъ, откуда кто родомъ, и потому я легко растворился въ разноязыкомъ и разноплеменномъ мор этой монашеской республики. Правда, пришлось выдать себя за потомка послреволюціонныхъ Русскихъ эмигрантовъ, для чего я даже освоилъ нашу старую орографію, къ коей такъ прикиплъ душою, что не могу впредь писать никакъ иначе.

Итакъ, я избралъ одинъ изъ самыхъ уважаемыхъ Аонскихъ монастырей. Довольно быстро, благодаря нкоторым своимъ талантамъ, пройдя тамъ послушническій искусъ, я былъ постриженъ въ иноческій санъ, и старое имя мое кануло, казалось, навсегда въ Лету. Понемногу я получилъ въ той ученой обители свободу дйствій, а поскольку библіотека моего монастыря сгорла въ давнемъ пожар, то я сталъ навшать другія книгохранилища Святой Горы. Сейчасъ дла въ нихъ обстоятъ нсколько лучше, но если бы Вы знали, Милостивый Государь, какъ грустны были они еще совсемъ недавно, а сколько некаталогизированныхъ рукописей хранится въ нихъ!