Андрейка

На несколько минут в комнате наступила тишина. Варвара Максимовна хотела зажечь лампу, но Андрейка опередил ее. В комнате стало светлее.

Андрейка пошел умываться.

— Славный хлопчик, — сказала Варвара Максимовна, когда Андрейка вышел в сени.

— А мне его жалко, — вздохнула Нина.

Мать посмотрела на нее задумчивыми, внимательными глазами.

— Ты говоришь неправильно, — с укором сказала она.— Жалеют не таких. Ему твоей жалости не надо, ему нужна искренность, уважение... Ты смотри, какой он... И чтоб ни слова жалости. С ним надо быть как с равным, как со своим братом...

Андрейка в сенях лицом к лицу столкнулся с Юрой. Они не сказали друг другу ни слова. Только увидев, что Андрейка умывается, Юра тоже решил помыться и попросил оставить ему полотенце.

В комнату они вошли вместе. Юра первый, Андрейка за ним.

— Знакомьтесь, дети, — встретила их Варвара Максимовна.

— Мы уже знакомы, — ответил Андрейка.

Юрик промолчал. Это не очень понравилось матери, но она решила не обращать внимание.

— Кончили работу? — спросила Варвара Максимовна.

— Кончили, — механически ответил Юра.

Андрейка глянул на него и чуть заметно улыбнулся. Лицо Юры вспыхнуло, но он тотчас взял себя в руки.

— Садитесь, работники, ужинать,— пригласила Варвара Максимовна ребят к столу.— Угощу вас картофельными оладьями.

За столом Нина села рядом с Андрейкой.

— А ты получил благодарность за работу? — спросила мать у Юры, ставя на стол миску с оладьями,

Юра опять промолчал, не зная, что ответить. Но надо было что-то сказать, и он спросил:

— Какую благодарность?

— Андрейка вот за работу на поле получил благодарность от правления колхоза,— разъяснила Варвара Максимовна.

Юра опустил глаза. Поняв, что он солгал матери, Андрейка перестал есть и уставился на него.

Юра не выдержал этого взгляда и отвернулся.

Ужинали молча.

VI

Василь Голенчик шел по Минску.

Сердце его сжималось от горячей боли. Город лежал в руинах.

На углу Советской и Комсомольской улиц он ничего не узнал. Да тут до самого городского сквера и узнавать было нечего. В сквере сохранилось обшарпанное, закопченное здание театра, поникшие липы и искалеченные тополя. А вокруг сквера виднелись груды развалин, обгоревшие ребра домов, кое-где слепые окна выгоревших зданий — целое море руин.

К Свислочи он спускался как пьяный. Острая боль с каждым шагом усиливалась, заполняя сердце воина, который прошел столько фронтовых дорог. Эта боль делала как никогда ощутимой ненависть Василя к врагам-разрушителям.

Василь любил свой город. Сюда он приехал незадолго до войны. Остался тут работать. Хорошо жили они с Зинаидой Антоновной, которая тоже работала, учительствовала. Воспитывали своего сына Андрейку.

Началась война, и Василь одним из первых был мобилизован в армию. Он торопливо попрощался с Андрейкой, а в школу к Зинаиде даже не успел зайти. Он и теперь хорошо помнит текст оставленной ей записки: «Срочно иду на фронт. Задерживаться не разрешено. Целую тебя и очень прошу, хорошенько смотри за нашим Андрейкой. Будь здорова. Твой Василь».

И вот он шагает через весь центр города в направлении к довоенной своей квартире, в одном из стандартных домов в районе Комаровки. Идет и сам себя сдерживает. Василь умышленно замедлял шаги и начинал оглядываться по сторонам, всматриваться в лица встречных прохожих. «Вдруг увижу кого-нибудь из знакомых или соседей,— думал он,— и узнаю о своих. А может быть, даже Зину встречу...»

Вот и знакомая улица. Низенькие, вросшие в землю две хатки. Выдержали все вихри, уцелели от огня. Рядом с ними, как верный страж, стоит широколапый дуб. Ветви его нависли над крышей одной из хаток.

Под тенью дуба, которой хватало на оба домика, кто-то сидел на низенькой скамеечке и что-то делал. Василь внимательно присмотрелся. Сгорбленная старушка старательно штопает детскую одежду, держа ее перед самыми глазами.

Голенчик узнал старушку. Это была мать большой семьи, жившей до войны в одном из этих домиков.

— Добрый день, — остановился возле нее Василь.

— С приездом, милый человек.— Старушка не узнавала его.

Василь молчал. Не станешь же рассказывать старушке, что в нескольких метрах отсюда — двухэтажный дом, в котором жила его семья. «Жила»! — поймал он себя на мысли.—Почему жила?..» Василь поклонился старой женщине и тихо, словно по жнивью, чтобы оно не шуршало и не очень кололо босые ноги, пошел дальше.

Вот и ограда. Та самая, что и до войны была, низенькая, деревянная. Василь подошел к пролому, оставшемуся на месте калитки, и остановился. За оградой, во дворе, никого не было. Двор оказался прибранным, подметенным. Возле скамейки под подросшими тополями желтела груда песка с забытым в ней детским совочком.

Гулко забилось сердце. Стоять было трудно, невыносимо трудно. Никто его не встречал, никто не замечал. Хоть бы какой-нибудь звук! Вокруг такая тишина, такое молчание. Лишь горячее солнце неутомимо жжет ему лицо. Говорят, что взволнованный человек не замечает погоды, не реагирует на нее. Так было и с Василем. Солнце жгло лицо, а жар чувствовался только в сердце. Фронтовик Василь готовил себя к самому страшному.