Ангелы Опустошения

К Эрману, наверх, на этот странный холм, мы отправились, и Рафаэль сыграл нам свою вторую сонату для Ирвина, который не совсем понял – Но Ирвину нужно понять так много про сердце, про то что сердце говорит, что у него нет времени понимать гармонию – Мелодию-то он понимает, и климактические Реквиемы которыми дирижирует для меня, как бородатый Леонард Бернстайн, в громадных рукопростертых финалах – На самом деле я говорю «Ирвин, из тебя выйдет хороший дирижер!» – Но когда Бетховен вслушивался в свет и на горизонте его городка был виден маленький крест, его костистая скорбная голова понимала гармонию, божественный гармоничный мир, и никогда не было никакой нужды дирижировать Симфонией Бетховена – Или дирижировать его пальцами по сонатам —

Но все это разные формы одного и того же.

Я знаю что непростительно перебивать историю таким вот трепом – но я должен снять его со своей груди иначе умру – Умру я безнадежно —

И хотя умирать безнадежно не есть в самом деле умирать безнадежно, и это всего лишь золотая вечность, это не по-доброму.

Бедолага Эрман к этому времени пластом лежит от лихорадки, я выхожу и вызываю ему врача, который говорит:

–  Мы ничего не можем сделать – скажите ему чтоб пил побольше соков и отдыхал.

А Рафаэль вопит:

–  Эрман ты еще должен показать мне музыку, как играть на пианино!

–  Как только полегчает

Печальный день – На улице убывающего дикого солнца Левеск-художник выделывает тот безумный лысоголовый танец который меня так напугал, будто танцевал сам дьявол – Как эти художники могут такое принять? Он вопит какие-то насмешки кажется – Троица, Ирвин, Рафф, я, отправляется этой одинокой тропой —

–  Я чую дохлого кота,  – говорит Ирвин —

–  Я чую дохлого славного китайца,  – говорит Рафаэль, как и прежде подобрав руки в рукава широко шагая в сумерках вниз по отвесной тропе —

–  Я чую дохлую розу,  – говорю я —

–  Я чую сладкое старье,  – говорит Ирвин —

–  Я чую Власть,  – говорит Рафаэль —

–  Я чую печаль,  – говорю я —

–  Я чую холодную розовую лососину,  – добавляю я —

–  Я чую одинокую сладкогоречь паслена,  – говорит Ирвин —

Бедняга Ирвин – Я смотрю на него – Мы знаем друг друга пятнадцать лет и не отрывали друг от друга тревожных взглядов в пустоте, теперь это подходит к концу – будет темно – мы должны быть мужественными – не мытьем так катаньем мы выберемся на счастливое солнышко своих мыслей. Через неделю все это будет забыто. К чему умирать?

Мы грустно заходим в дом с билетом в оперу, данным нам Эрманом который не сможет пойти, велим Лазарю принарядиться к своему первому в жизни вечеру в опере – Мы завязываем ему галстук, выбираем ему рубашку – Мы причесываем его —

–  Чё я там буду делать?  – спрашивает он —

–  Просто врубайся в людей и в музыку – будет Верди, давай я тебе всё расскажу про Верди?  – вопит Рафаэль и объясняет, заканчивая объяснение длинным пассажем про Римскую империю,  – Ты должен знать историю! Ты должен читать книжки! Я скажу тебе какие книжки читать!

Саймон тоже там, нормалёк, мы все берем такси до оперы и высаживаем там Лазаря и едем дальше увидеться в баре с Маклиром – Патрик Маклир поэт, наш «недруг», согласился встретиться с нами в баре – Мы высаживаем Лазаря среди голубей и людей, внутри огни, оперный клуб, отдельный шкафчик в гардеробе, ложи, драпировки, маски, будут давать оперу Верди – Лазарь увидит все это погруженным в гром – Бедный пацан, он боится входить туда один – Он волнуется что скажут о нем люди —

–  Может с девчонками познакомишься!  – подталкивает Саймон и в натуре толкает его.  – Иди, развлекайся, ну же. Целуй их и щипай их и мечтай об их любви.

–  Ладно,  – соглашается Лазарь и мы видим как он скачет в оперу в своем сборном костюме, галстук развевается – целая жизнь для «Симпатяги» (как звала его учительница в школе) жизнь скачек в оперы смерти – оперы надежды – чтобы ждать – наблюдать – Целая жизнь снов о потерянной луне.

Мы едем дальше – таксист вежливый негр который с искренним интересом слушает что Рафаэль вещает ему о поэзии —

–  Ты должен почитать поэзию! Ты должен врубиться в красоту и истину! Неужели ты не знаешь о красоте и истине? Это Китс сказал, красота это истина а истина это красота[82] а ты прекрасный человек, ты должен знать такие вещи.

–  Где ж мне взять таких книжек – в библиотеке наверно…

–  Конечно! Или походи по книжным на Северном Пляже, купи брошюрок со стихами, почитай что говорят мучимые и голодные о мучимых и голодных.

–  Это мучимый и голодный мир,  – признает он с разумением. Я в темных очках, рюкзак у меня уже весь упакован и я готов прыгнуть на товарняк в понедельник, я слушаю внимательно. Хорошо. Мы пролетаем синими улицами разговаривая искренне, как граждане Афин, Рафаэль это Сократ, он покажет, таксист Алкивиад, он купит, Ирвин Зевс наблюдающий, Саймон Ахилл понежневший повсюду. Я Приам, сокрушаюсь по своему сожженному городу и убитому сыну и по пустой растрате истории. Я не Тимон Афинский, я Крез я кричу правду на горящих похоронных дрогах.