Ангелы Опустошения

Я рассекаю в своих новых райски-мягких синих парусиновых ботинках («Фу, такие педики носят!» – замечает Рафаэль на следующий день) и глядь! по другой стороне улицы спускается бородатый Ирвин Гарден – Ух ты!  – Я ору свищу и машу, он меня видит и всплескивает руками округлив глаза и бежит ко мне поперек потока машин своей особенной жопастой трусцой, шлепая ногами – но лицо его неимоверно и серьезно в окружении огромной торжественной Авраамовой бороды а глаза тверды в свечном блеске вечно влюбленных глазниц, а его чувственный пухлый рот виднеется сквозь бороду как надутые губки старых пророков готовых что-то изречь – Давным-давно я просек его как такого еврейского пророка завывающего у последней стены, теперь уже официально, в «Нью-Йорк таймс» о нем только что поместили большую статью упомянув и об этом – Автор «Взвоя», большой дикой написанной свободным стихом поэмы про всех нас начинающейся со строк: —

«Я видел лучшие умы моего поколения уничтоженные безумьем» – и т. д.[60]

Но я так и не знаю что он имеет в виду под безумным, ну как бы у него было как-то ночью в гарлемской квартирке в 1948 году видение «гигантской машины опускающейся с небес», большой голубки ковчега из его воображения, и он продолжает повторять

–  Но ты осознаешь то состояние ума в котором я был – у тебя когда-нибудь бывало настоящее видение?

–  Конечно, в каком смысле?

Я никогда не понимаю к чему он клонит и иногда подозреваю что он переродившийся Иисус из Назарета, иногда я свирепею и думаю что он всего лишь бедный бес Достоевского в обносках, хихикает в комнате – Ранний идеализированный герой моих дней, который возник у меня на сцене жизни в мои 17 – Еще я помню тогдашнюю странность твердости его тона – Он говорит низко, отчетливо, возбужденно – но похоже его слегка затрахало это сан-францисское возбуждение которое если уж на то пошло вымотает меня в 24 часа —

–  Угадай кто сейчас в городе?

–  Я знаю, Рафаэль – Я как раз иду встретиться с ним и с Коди.

–  С Коди?  – где?

–  На квадрате у Чака Бёрмана – там все – Я опоздал – пошли скорей.

Мы болтаем о миллионе легко забываемых маленьких штучек пока несемся, чуть ли не бегом по тротуару – Джек Опустошения лодыжка к лодыжке шагает со своим бородатым соотечественником – мои розы ждут —

–  Мы с Саймоном едем в Европу!  – объявляет он.  – Давай с нами, а? Мать оставила мне тысячу долларов. Еще тысячу я накопил! Мы все поедем поглядеть Странный Старый Свет!

–  Я не против – У меня тоже есть несколько монет – С таким же успехом – Пора вроде, а, старина?

Ибо Ирвин и я обсуждали и грезили Европой и разумеется читали все, вплоть до «плача на старых камнях Европы» Достоевского и канав-напитанных-символами ранних восторгов Рембо когда вместе писали стихи и жрали картофельный суп (1944) в студгородке Коламбии, вплоть до Жене и героев-апашей – вплоть до печальных мечтаний самого Ирвина о призрачных визитах в Европу всю промокшую от застарелой мороси и скорби, и стоя на Эйфелевой башне чувствуя себя глупо и упадочно – приобняв друг друга за плечи мы спешим на горку прямо к двери Чака Бёрмана, стучимся и входим – Там на кушетке Ричард де Чили, как и предсказывалось, оборачивается одарить нас слабой ухмылкой – Еще пара кошаков с Чаком в кухне, один чокнутый индеец с черными волосами которому нужна мелочь сгонять за пузырем, французский канадец как и я, мы поговорили с ним вчера вечером в «Погребке» и он крикнул мне «Пока браток!» – На сей раз это «Доброе утро браток!» и мы все там тусуемся, пока нет никакого Рафаэля, Ирвин предлагает нам спуститься в хеповую кофейню и повстречаться со всеми там —

–  Все они всё равно туда завалят

Но там никого нет поэтому мы направляемся в книжную лавку и бац! вверх по Гранту шагает Рафаэль своей размашистой походкой Джона Гарфилда и болтает руками, говорит что-то и вопит подходя к нам, весь разрываясь от стихов, мы все орем одновременно – Топчемся на месте втыкаясь друг в друга, через дороги, вниз по улицам, ища где бы попить кофе —

Заходим в кофейную точку (на Бродвее) и усаживаемся в кабинку и вот наружу вылезают все стихи и книги и бах! тут подходит рыжая девчонка а у нее за спиной Коди —

–  Джексон маальчик мооой – говорит Коди как обычно изображая старых железнодорожных проводников У. К. Филдза —

–  Коди! Эгей! Садись! Ух ты! Все происходит!

Ибо оно подходит, оно всегда подходит великими вибрирующими временами года.

79

Но это всего лишь простое утро на свете, и официантка приносит простой кофе, и все наши восторги просты и закончатся.

–  Кто девчонка?

–  Это безумная барышня из Сиэтла которая слышала как мы читали там стихи прошлой зимой и приехала на своем «эм-джи» вместе еще с одной девчонкой, хотят оттопыриться,  – сообщает мне Ирвин. Он знает все.

Та говорит

–  Откуда этот Дулуоз берет всю свою витальность?

Витальность, фигальность, полуночные ревущие пива меня прикончат еще на год —