Ангелы Опустошения

Ах как озеро снов, все изменилось – мы забираемся в машинку и возвращаемся и завидев маленький покрасневший город на этом белом Тихом океане, я вспоминаю как выглядела Гора Джека в высокогорных сумерках когда красная изморось покрывала высочайшую стену скал пока солнце не садилось полностью, и все же немножко еще оставалось из-за высоты и кривизны земли, а вон на поводке ведут песика через все полосы движения и я говорю

–  Щеночки Мексики так счастливы —

–  пока я живу и дышу и я не удержал не остался ничего не сделал, я просто упустил свою систему и играл на других лошадей и недостаточно и потерял пять тысяч долларов в прошлом году – неужели ты не видишь во что я вляпался ради этого?

–  Заметано!  – вопит Рафаэль.  – Сделаем вместе! Ты и я! Ты возвратишь а я разовью!  – И Рафаэль одаряет меня одной из своих редких несмелых ухмылок.  – Но я теперь тебя вижу, я теперь тебя знаю, Поумрей, ты искренен – ты в натуре хочешь выиграть – я тебе верю – я знаю что ты современный пугающий брат Иисуса Христа, я просто не хочу зависать не на тех ставках, это как зависать не на той поэзии, не на тех людях, не на той стороне!

–  Всё на той стороне,  – говорю я.

–  Возможно но я не хочу разбиваться – я не хочу быть никаким Падшим Ангелом чувак,  – говорит он, пронзительно горестный и серьезный.  – Ты! Дулуоз! Я тебя вижу ты думаешь пойти по трущобам нажраться с бичами, фу, мне никогда даже в голову такое не приходило, зачем навлекать на себя напасти?  – Не трожь собаку – Я хочу делать деньги, я не хочу говорить Ох Ах я потерял дорогу, Ох Ах Золотко Медок я потерял дорогу, я свою дорогу еще не потерял – и вообще попрошу Архангела чтоб дал мне выиграть. Чу!  – Ясный Вестник слышит меня! Я слышу его трубу! Эй Коди слышишь та та тара тара кошак с длинным тромбоном перед началом каждого заезда. Врубаешься?

Они с Коди в полном согласии по поводу всего, я вдруг понимаю что преуспел в своем ожидании что между ними все уладится и они будут друзьями – Так и случилось – Теперь в обоих очень мало следов сомнения – Что же касается меня, то я в возбужденном состоянии поскольку два месяца просидел в темнице на семи ветрах и всем теперь доволен и проникнут, мой снежный взгляд на световые частицы что пронизывают всю сущность вещей, проездом, я ощущаю Стену Пустоты – Естественно совершенно в моих интересах видеть что Коди и Рафаэль рады друг другу, все это относится к тому ничто которое есть всё, у меня нет причин обращать в шутку отсутствие приговора вынесенного Вещам Отсутствующим Судьей который выстроил мир не строя его.

Не строя его.

Коди высаживает нас в Чайнатауне весь аж светясь поскорее поехать домой и рассказать жене что выиграл, а мы с Рафаэлем шагаем по Грант-стрит в сумерках, собираясь разойтись в разные стороны как только поглядим фильм ужасов на Маркет-стрит.

–  Я просек что ты имел в виду Джек про Коди на скачках. В самом деле смешно было, в пятницу снова поедем. Слушай! Я пишу по-настоящему великую новую поэму,  – тут вдруг он видит цыплят в корзинах во внутренностях темной китайской лавчонки,  – смотри, смотри, все они умрут!  – Он останавливается посреди улицы.  – Как мог Господь создать такой мир?

–  А загляни внутрь,  – говорю я, на черные ящики полные белого,  – бьющиеся голу́бки – все маленькие голубки умрут.

–  Я не желаю такого мира от Бога.

–  Я тебя не виню.

–  Я это и имею в виду, я его не желаю – Что за смерть!  – показывая на животных.

(«Все твари дрожат от страха наказания», сказал Будда.)

–  Им рубят шеи над бочонком,  – говорю я, пропуская некоторые звуки что типично для беглого французского, Саймон тоже так делает поскольку русский, мы оба немножко заикаемся – Рафаэль же никогда не заикается —

Он лишь распахивает пасть и выдувает

–  Все это маленькие голубки умрут глаза у меня давно бы раскрылись. Мне все равно это не нравится, мне плевать – О Джек,  – внезапно лицо по-настоящему кривится оттого что он видит этих птиц, стоя на тротуаре темной улицы перед лавкой, не знаю было ли уже так раньше чтобы кто-то чуть не плакал перед чайнатаунскими витринами с битой птицей, кто ж еще мог так поступить только какой-нибудь молчаливый святой вроде Дэвида Д’Анджели (еще появится)  – и гримаса Рафаэля заставляет и меня тоже быстренько пустить слезу, я вижу, я страдаю, мы все страдаем, люди умирают у тебя на руках, этого не вынести и все же надо продолжать как будто бы ничего не происходит, правильно? правильно, читатели?