Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

В начале июня 1928 года он отправился в Москву, чтобы узнать, можно ли что-нибудь сделать, чтобы спасти «Атиллу». Он несколько раз обедал с Булгаковым, который досрочно вернулся с отдыха на Кавказе из-за аналогичного запрета московским Главреперткомом его собственной новой пьесы «Бег», уже принятой к постановке МХАТом. Отныне жизни двух друзей будут развиваться поразительно схожим образом – их будут преследовать одни и те же трудности в профессии[334]. Горький прочитал «Атиллу», очень положительно отозвался о тексте, – так же позднее он выскажется и о булгаковском «Беге», – и настаивал, что пьесу необходимо ставить. Возможно, новый, более «реалистический» Замятин нравился ему больше раннего, модернистского стиля автора? После настойчивых убеждений Горького Главрепертком в конце концов согласился дать разрешение на постановку «Атиллы», но только в ограниченном числе театров и только при условии внесения ряда изменений (например, поведение гуннов должно было стать вежливее). БДТ настоял на том, чтобы Замятин остался в Москве и немедленно внес изменения в текст: «…до чего противно и трудно было это делать…» – писал он Людмиле (22 июня)[335]. Горький обещал передать БДТ копию его отзыва на «Атиллу», так как ленинградское отделение Реперткома по-прежнему категорически настаивало на запрете пьесы.

Во время пребывания в Москве Замятин также обдумывал, подписать ли контракт на предлагаемое шеститомное издание своих работ с «Федерацией», или принять условия уже составленного договора с «Никитинскими субботниками». В любом случае он рассчитывал скоро получить деньги, поэтому Людмиле, по его словам, не стоило переживать из-за расходов на предстоящий ремонт (они планировали купить новые шторы, телефонные розетки, душ и раковину). Скорее всего, все это предназначалось для их нового жилья (они переехали туда в том году) по адресу: Жуковского, 29, квартира 16. Эта квартира стала его последним ленинградским адресом. В конце концов он подписал контракт с «Федерацией», несмотря на то что они согласились на том статей лишь условно и попытались сбить предложенную им цену[336]. Как бы то ни было, это означало, что можно было продолжать ремонт: «Скажите Ростиславу (а он пусть скажет Вам), что он зря загрустил» (22 июня). Замятин также посетил нашумевшие слушания по делу против 53-х горняков, обвиненных в промышленном саботаже. Фактически это был первый крупный показательный процесс сталинской эпохи. В конце 1920-х Сталин издал указ о сворачивании НЭПа и, объявив первую пятилетку, укрепил централизованный контроль над экономикой. Одновременно – что было особенно страшно – он начал уничтожать всю политическую оппозицию и устанавливать исключительный личный контроль над культурными и идеологическими вопросами. Замятин писал Людмиле: «Был два раза на шахтинском процессе. Очень противно. Вообще все здесь надоело, не чаю, когда выберусь» (18 июня).

9 июля Тихонов сообщил, что первый том собрания сочинений Замятина прошел цензуру. Только одно предложение было убрано – та часть его автобиографии, где он упоминал свое тюремное заключение в 1922 году: «Я согласен с тов. А. Фадеевым, что, может быть, эту фразу действительно стоит выбросить». Отвечая на это письмо, Замятин заметил: «Фадеев меня разочаровал: я думал, что у него менее промарксистские мозги». А. А. Фадеев, автор ставшего советской классикой романа «Разгром» (1927), впоследствии стал председателем Союза советских писателей и известным апологетом Сталина. Замятин продолжал: «Мне о них [приключениях 1922 года] нисколько не неловко писать; если кому-нибудь будет неловко читать – вина не моя. Если умолчать об этом совсем – на всю автобиографию, где подробно рассказано о моем прежнем большевизме, ляжет неверный рефлекс – этого я не хочу». Он предложил взамен более краткую формулировку той же информации. Тем не менее автобиография так и не была напечатана в том виде, как этого хотел автор. В январе 1929 года Тихонов прислал ему письмо, где объяснял, что «Федерация» здесь ни при чем, так как цензоры снова убрали не понравившиеся им предложения[337].

К середине июля Замятин начал переживать по поводу того, что обещанное письменное разрешение на постановку «Атиллы» так и не приходило. Чтобы угодить Главреперткому, в текст были внесены поправки: «…минусы приклеены к фигурам некоторых римлян…». Тем не менее он боялся, что БДТ все равно не захочет вступать в конфликт с ленинградским Реперткомом[338]. Две недели спустя ему наконец сообщили: «Ваша пьеса “Атилла” разрешена Главреперткомом в Вашей последней редакции без поправок и без каких бы то ни было купюр». Однако вопрос о том, к какой категории лицензий должна быть отнесена пьеса (то есть насколько широким будет круг театров, которым будет разрешено ее ставить), на тот момент остался открытым[339].