Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Рассказ, задуманный Замятиным 17 июля в Александровске, был назван «Ела» – он продолжал работать над ним в течение следующих шести месяцев. Это трагическая история рыбака, который с трудом собрал деньги на собственную лодку, но вскоре, при буксировке из Мурманска, она потонула во время внезапного шторма, а рыбак спрыгнул в пучину моря навстречу своей смерти. Рассказ, очевидно, был написан под влиянием личных наблюдений Замятина за местной ловлей сельди, а также под впечатлением от пейзажей Александровска [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 1. Ед. хр. 93–95]. Теперь, когда писателю исполнилось сорок лет, этот рассказ, видимо, отражал его определенную усталость от неореализма и наметившуюся склонность к традиционному реализму, к которому он уже обращался в своих произведениях, основанных на исторических фактах – например «Атилле».

Однако это время относительного затишья длилось недолго. К 21 августа он снова покинул Ленинград, на этот раз отправившись на юг. Он написал Людмиле из Тифлиса после интереснейшей поездки по Кавказу (они выехали из Владикавказа), во время которой у него очень сильно обгорел нос. Он направлялся в грузинский город-курорт Боржоми, собираясь пройти там курс лечения. Боржоми оказался довольно скучным городком, и в середине сентября, желая попробовать воды другого курорта, он переехал в Ессентуки. Они находились севернее, на российской стороне кавказских гор. В Ессентуках он нашел себе чистую комнату, еду лучшего качества и врача («…фамилия у него хорошая – Ахматов») и согласился на целый ряд процедур, в том числе на клизмы и грязевые ванны. «Грязи – очень утомительная вещь, после них – такая слабость. Но я в них верю больше, чем во что-нибудь». Сама Людмила отдыхала на побережье Черного моря в Геленджике. К 7 октября Замятин переехал на еще один курорт – в Кисловодск, где с тоской читал ее письма о том, как хорошо она проводит время. Он жил в одном доме и играл в теннис с А. Н. Толстым и Тихоновым (туда же приехал погостить и Зощенко), но не находил в себе достаточно сил для писательской работы[320]. Чуковский зашел к Зощенко после его возвращения с Кавказа и записал в своем дневнике, что Замятин показался тому несчастным человеком: «Он смутно чувствует, что его карьера не вытанцевалась, – и не спит, мучается. Мы ехали с ним сюда вместе: все завешивал фонарь, чтобы заснуть…» На следующей неделе Чуковский, как всегда радуясь возможности услышать плохое о Замятине, зашел к Тынянову и застал там Шкловского. У них состоялся откровенный разговор, в котором они «с сокрушением» говорили о том, что Замятин как писатель очень слаб, и Тынянов вспоминал, что именно Чуковский первым упомянул об этом[321].

Были и другие, более серьезные нападки на него в печати. В сентябре 1927 года в статье «На литературном посту» разбирались его произведения, созданные после 1917 года, и автор пришел к выводу, что, будучи представителем умирающего класса, реакционер Замятин не умел описывать реальную жизнь, даже в своих лучших произведениях прячась или в истории («Огни св. Доминика»), или в фантазиях («Мы»). В том же журнале в разделе, где были напечатаны пожелания писателям к 10-й годовщине Октябрьской революции, была опубликована язвительная частушка о нем. В ней «сэру» рекомендовали сменить свои привычки и осесть где-нибудь поближе к СССР, а не «на куличках»[322]. 14 октября пьеса Замятина «Огни св. Доминика», наряду с булгаковскими «Днями Турбиных», «Зойкиной квартирой» и «Багровым островом», вошла в недавно вышедший список из 498 пьес, запрещенных литературными властями [Фрезинский 2003: 2007].

По крайней мере новости из театров были более радостными. Несколько интервью с Р. А. Шапиро, главным режиссером БДТ в Ленинграде, было напечатано в газетах в конце сентября. В них режиссер подтвердил, что постановка «Атиллы» в итоге намечена на осень, а ее премьера планируется на 15–20 декабря. БДТ и московский Вахтанговский театр собирались в том же сезоне поставить замятинскую инсценировку по Салтыкову-Щедрину. В конце года сам Замятин вышел на сцену, что было для него нехарактерно, сыграв Барона в отрывках из пьесы «На дне» на вечере, организованном ВСП и Академией наук в честь 35-летия литературной деятельности Горького. На сцену в тот вечер также вышли Федин, Толстой, Тихонов и Маршак[323].