Ardis: Американская мечта о русской литературе

«Мы сказали Иосифу, что посетили вечер Беллы Ахмадулиной (еще в 1969 году. – Н. У.), – вспоминает Карл. – Он страшно помрачнел: было очевидно, что он крайне невысокого мнения о нашем вкусе и что его снедает профессиональная ревность. „Кто дал вам билеты?“ Мы ответили, что Копелевы. „Ну и зачем было туда ходить?“ Потом он пробормотал в адрес Копелевых что-то оскорбительное и отвернулся с саркастическим „поздравляю“… Копелевы служили для Иосифа источником постоянного раздражения. Он считал их глупыми либералами». А еще не мог им простить, что когда-то они же были правоверными коммунистами. «По мнению Иосифа, коммунистического прошлого нельзя извинить ничем», – дополняет рассказ мужа Эллендея¹⁴⁶.

Презрительная оценка Бродского тем не менее никак не повлияла на взаимоотношения Профферов ни с Ахмадулиной, ни с Копелевыми. В первом же выпуске RLT несколько материалов будут посвящены Ахмадулиной, у Копелева в «Ардисе» выйдут пять книг, у Раисы Орловой – три.

Как видим, даже в самом близком кругу Профферов не было никакого единства. Та же Надежда Яковлевна, хоть и любила поэзию Бродского и настойчиво рекомендовала с ним познакомиться, говорила, что «у него есть действительно прекрасные стихотворения, но есть и вполне плохие. Она всегда относилась скептически к крупным форматам, а у Иосифа к этому был особый талант. Она говорила, что у него слишком много „идишизмов“ и что ему надо быть осторожнее – бывает неряшлив»¹⁴⁷.

Оценку Бродского, данную Надеждой Яковлевной, несомненно, поддержал бы и Набоков. В ответ на просьбу Карла высказать свое мнение по поводу «Горбунова и Горчакова» «Набоков написал, что поэма бесформенна, грамматика хромает, в языке „каша“ и в целом „Горбунов и Горчаков“ „неряшлива“»¹⁴⁸. Узнав о таком отзыве, сам Бродский, по выражению Эллендеи, «разом понизил блестящего прозаика Набокова до статуса несостоявшегося поэта»¹⁴⁹.

Характерно, что поначалу Бродский был высокого мнения о Набокове и говорил, что из прозаиков прошлого для него что-то значат только Набоков и, в последнее время, Платонов. Особенно он ценил Набокова за «безжалостность» (у Господа Бога есть чувство юмора). И даже спорил о нем с Надеждой Яковлевной. «Н. М. бурно не соглашалась, они поссорились и довольно долго не виделись (по его словам, ссора длилась два года)». Карл признается, что им с женой было особенно неловко потому, что предмет этого спора – Набоков – проявлял к Надежде Яковлевне симпатию и сочувствие. Та же подозревала писателя в педофилии, называла «моральным сукиным сыном» и осуждала за «холодность»¹⁵⁰.

Правда, позднее Мандельштам поменяет свое мнение о Набокове на противоположное. «Помню, вынимая для нее подарки во время книжной ярмарки 1977 года, первым я достал из сумки наш репринт „Дара“ на русском. Она страшно обрадовалась и улыбнулась такой улыбкой, от которой растаяло бы сердце любого издателя. Мне хочется думать, что Эллендея и я сыграли роль в этой перемене; в те дни мы были главными западными пропагандистами Набокова в Советском Союзе, его искренними почитателями, а также издателями его русских книг»¹⁵¹. Незадолго до смерти Мандельштам попросила Эллендею передать Вере Набоковой, что «он великий писатель, и если она говорила о нем плохо раньше, то исключительно из зависти»¹⁵².

Та же Надежда Яковлевна, как помним, не любила «Мастера и Маргариту». Она считала эту книгу «кощунственной»¹⁵³. Бродский же недолюбливал Булгакова, потому что полагал его слишком «популярным. Массовое не может быть хорошим»¹⁵⁴. В то же время мизантропичный Чехов для него «абсолютно ничего не значил»¹⁵⁵. Он считал самым великим русским поэтом Баратынского («и уж точно не Пушкина, который ему никогда не нравился»¹⁵⁶). Для Надежды Яковлевны, напротив, «Пушкин много значил»¹⁵⁷. «В то время, – продолжает Карл про Бродского, – он регулярно… горячо заступался и за Тредиаковского, что нас лишь забавляло» – характерная оговорка для ученого, который еще в общении с Набоковым натренировал орган, отвечающий за независимость от кумиров¹⁵⁸.

Неожиданно, но Маяковского Мандельштам называла «милым человеком»¹⁵⁹ и одновременно была враждебно настроена к Пастернаку¹⁶⁰. Важная деталь, иллюстрирующая самостоятельность Профферов-издателей: «Зная о новогоднем хвалебном послании О. М. (Осипа Мандельштама. – Н. У.) Пастернаку и имея к нему доступ, она не дала его ни нам, ни другим филологам. Мы получили его из других рук и, опубликовав его в Russian Literature Triquarterly, думали, что Н. М. может не простить нам, что мы поступили ей вопреки. Но она ничего не сказала»¹⁶¹. Если Надежда Яковлевна скорее имела личные счеты c Пастернаком, то Набоков, в свою очередь, ни во что не ставил именно художественные качества «Доктора Живаго». Да и о поэзии отзывался презрительно. В ответ на несколько присланных репринтов «Ардиса» он пишет Профферу: «Более других увял Пастернак»¹⁶².