Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

Теперь, когда нищий назвал себя, что-то в его изуродованном лице напоминало Поляку былого Романа – красавца парня, балагура и весельчака, и от того тем больнее сжималось сердце от жалости и сострадания к товарищу, закипала злоба к мучителям его.

Роман, всхлипывая, хриплым, как будто простуженным голосом, признался:

– Более года держался: пытали – слезу не выронил; ходить учился заново – токмо зубы сжимал крепче, а тут увидел вас, родных моих братов, и не стерпел, разревелся что баба на погосте.

Роман глубоко вздохнул. Лик его, омытый горючей слезой, просветлел, морщины, избороздившие его высокий лоб, разгладились.

Облокотясь здоровой рукой о стол, Роман начал рассказ:

– Как помнится, расстались мы с вами в лиху годину: Васька Щеличев с рейтарами на становище наше пришел. Ты, Поляк, нас тоды вмест приманки оставил. Рейтары-то и клюнули на уловку, пошли за нами. А мы – Асланка, Митяй и я – хвосты пораспускали и на рысях ну уходить от них. От стана увели в сторону – и на болото… Помнишь, может, тропинку, что через заросли орешника на Артюхин островок выводит, скит там еще был ранее, вот туда мы и направились. Сами с седел поспрыгивали и за кусты спрятались, а рейтары со всего маху – в болото… Задние-то напирают, сталкивают передних в трясину, а рейтары в колонтарях, шишаках, тяжелые, бульк – и готово дело, токмо пузыри верхом идут. Пока разобрались что да как да задних остановили, ан два десятка потонуло.

Тут и до нас черед дошел: озлобившись, навалились они на нас всем скопом. Куда ни ткнешься, везде пики, сабли. Один меня пикой достал под колено, еле устоял на ногах, а Митяя зарубили. Может, это и к лучшему – так вот сразу… – Роман замолчал и, глотнув подкатившийся к горлу комок, продолжал: – Меня же с Асланкой в воду столкнули, а потом арканами из нее, точно баранов на убой, выволокли. Помяли ребра поначалу, кровя пустили, а потом сотник на аркане поволок. Нога у меня поранена, из колена кровушка хлыщет ручьем, а сотник хоть бы раз оглянулся. Версты две волок за лошадиным хвостом. Я памяти лишился. Сколь времени прошло, не ведаю, токмо очнулся я уже в Темникове. Говорили, что трое суток недвижимым лежал, крови много выхлестнулось, ан нет, все-таки выжил на поживу боярскую.

Привелось проезжать Темников сыну боярскому Игнашке Бабыкину. Отдал ему по дружбе Васька Щеличев меня на забаву. Да забавы у того злыдня кровавые. В пытошной потешался он надо мной. Самолично изгалялся. Думал ирод, что загубил меня, приказал собакам выбросить, ан ошибся, живучим я оказался. Подобрали меня божедомы, выходили. И поклялся я тогда, самый страшный зарок дал себе, что пока не умою кровушкой Игнашку Бабыкина – не успокоюсь.

Помолчали.

– А что с Асланкой сталось? – спросил Андрей Романа.

Тот, повернув к нему непослушную голову, ответил:

– Замучили до смерти парня. На Ваське Щеличеве кровь его.

Выпили водки за помин души, помолчали.

– Вы-то как здесь оказались? – спросил Роман. – Не чаял уж кого увидеть из другов.

– Дело у нас тут. До самого царя дело, – выпалил Андрюшка.

Роман вопросительно поглядел на Поляка. Тот кивнул головой и добавил:

– Письмо у нас к нему. Всем миром писано, а довести его до царского стола нам честь выпала.

– Велика честь, да каб голову целу унесть, – заметил Роман, усмехнувшись одними глазами.

– До царя, как до Бога, дорог много. Самим ни по одной идти не след – везде головой держать ответ.

– Что присоветуешь? Ты на Москве год, порядки московски, поди, тебе ведомы? – спросил Поляк.

Роман отпил меду из кружки и ответил:

– Само просто отдать челобитную площадному дьяку, он снесет ее в Приказную палату. Там думный дьяк прочтет и доложит царю.

– Нет! – мотнул головой Поляк. – Не доложит дьяк царю нашу грамотку. Дьяк воеводин интерес блюдет, про притеснения, чинимые воеводами да боярами, про горе людское царю не доведет.

– Может, и так, – согласился Роман. – Что же ты намерился делать?

– Поначалу найти надобно попа Пимена. Поручились за него люди добрые, за честь его, совестинушку поручились, помощником нам добрым должен быть.

– Где искать попа ведаешь?

– О чем и речь-то. Москва большая, церквей много…

– Ясно. Попа я тебе сыщу. Вы где на постой стали? – поинтересовался Роман.

– Пока нигде. Здесь, в кабаке, отсидеться ночь порешили.

– Тут оставаться не дело: заберут стрельцы, – покачал головой Роман. – Вот этих, – скосил он глаза на спящих по лавкам нищих, – не тронут, а вас загребут.

– У нас бумага подорожная имеется.

Роман скривился от слов Андрея и пояснил:

– Стрельцы в грамоте не сильны, отведут в Стрелецкий приказ, а там дознаются, откуда и зачем бумага подорожная на Москву дадена и кем.

Помолчав, Роман продолжал:

– Вот-ко что, отведу я вас в одно место. Хоча и не на перинах спать доведется, а все крыша над головой, и дорога туда стрельцам заказана. Собирайтесь!

– Поздно уже, решетки, чай, поставлены, – заметил Поляк, глянув в черное окошко.

– Что с того. Я таким путем вас проведу, что не токмо стрельцов, но и собак не встретите. Дорога та шишей московских да божедомов убогих.

– Веди! – решительно поднялся с лавки Поляк.