Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

Царский выезд проехал, и в переулок с улицы вошел, отряхиваясь и чертыхаясь при этом, мужик. Вся его одежда была забрызгана грязью.

– Ты не покажешь нам, мил-человек, где здесь двор купца Федора Сомова? – обратился к нему Поляк.

– Покажу, отчего же. Тут недалече.

Мужик переулками вывел их на задворки хозяйства купца Сомова и, подведя к воротам, замыкавшим высокий бревенчатый тын, сказал:

– Здесь он, голубчик, с семейством проживает, чтоб кусок у него поперек горла встал!

– Почто купца нехорошими словами честишь? – не утерпев, спросил Поляк мужика.

– А-а-а, – махнул тот рукой, – жаден больно, норовит три шкуры содрать за свои товары.

– Не жалуют, говоришь, его на Москве? – заинтересовался Поляк.

– У купцов да у бояр он в чести, а нам – так чтобы и не было его вовсе.

– Оно как! – покачал головой Поляк. – А что же ты нас со двора к нему привел, а не с красного крыльца?

Мужик хитро, одними глазами, улыбнулся и, снизив голос до шепота, ответил:

– Так у нас на Москве всяк норовит на глаза попасть царю-батюшке, а вы за тын схоронились. Вот и решил я: люди вы пришлые, одежда пылью припорошена изрядно – издалека значит то, а таитесь – знать, не хотите лишнего догляду. На Москве у нас истцов царских тьма тьмущая, скажешь не то – в пытошную башню тянут, глянул косо – плетей.

– Стучи, Андрей, – приказал Поляк товарищу, – поглядим на Федора Сомова. В позапрошлом году разжалобил он меня худостью своей, детишками, отпустил я его вольно, ни гроша не взял. Заверил Федька клятвенно, что по гроб мне обязан, отцом родным называл… Стучи посильнее, не в гости, чай, пришли.

На стук колотушки, висевшей на цепочке, из-за маленькой врезанной в ворота дверки высунулась красная рожа детинушки, воротного сторожа, должно.

– Кого надобно? – пробасил он.

– Нам хозяина, Федора Силантьевича.

– Нетути его.

– А где он?

– Уехал.

– Так впусти, мы подождем.

– Не велено! Хозяйка никого не велела впускать, а хозяин во Владимире, за товаром уехал, – и со словами «скоро не будет» сторож захлопнул дверцу.

– Ах ты, скотина! Рожа чванливая! – вспылил Митяй и, забарабанив ожесточенно сапогом в ворота, крикнул:

– Я те кости-то перемелю, доведись токмо! А ну, зови хозяйку!

– Нетути ее, – послышалось из-за ворот, – а будете досаждать – стрельцов кликну, а пуще того – собак спущу, – пригрозил сторож.

– Оставь, – с трудом оттащил Поляк разбушевавшегося Митяя. – В другоряд сам бы не спустил такого, а ноня нам шум ни к чему. Федьки нет, и нам в доме не быть. Есть у меня еще один знакомец на Москве, но как найти его, вот в чем незадача.

– Кто таков? – поинтересовался Андрей.

– Поп Пимен – темниковского протопопа Данилы сын. Токмо вот в каком монастыре или в какой церкви искать его – не ведаю.

– Да-а, мудрено найти его будет, церквей-то вон сколь на Москве стоит, что тебе сосен в лесу, не счесть, – зачесал затылок Митяй.

– Искать будем, – решительно тряхнул головой Поляк. – Пока светло на дворе, пока улицы решетками не перегородили, будем искать попа Пимена. Ты, Митяй, лошадей спрячешь на погорелье, вон там, – показал Поляк рукой на обгорелый черный сруб, уже успевший изрядно зарасти бурьяном и кустарником. – Сиди тихо, нас дожидаючись. Письмо тебе оставлю! Коли не вернемся завтра до полудня, ищи Пимена сам, он поможет. Пошли, – кивнул Поляк Андрею и, огибая высокий тын сомовского двора, вышел на улицу.

2

Кабак был темен, грязен и состоял из светлицы и ямы. Ямой назывался полуподвал, еле освещенный маленькими продолговатыми окошками, расположенными вровень с землей, и потому и днем, и ночью там чадили сальные свечи, воткнутые в настенный светец. Над ямой располагалась светлица – просторная горница, заставленная столами и лавками. Обогреваемая по-черному, она была черна от копоти и продымлена настолько, что даже летом, когда в «светлице» не топили, тяжелый дымный запах застаивался по ее углам.

Поляк и Андрей, не евшие с самого утра, решили подкрепиться, а заодно, если удастся, то и скоротать в кабаке ночь.

Опустившись по скрипящим при каждом шаге ступенькам шатающейся лестницы в полуподвал, они огляделись: в яме любителей хмельного было не много. Ближе к лестнице тянули медовуху из больших глиняных кружек два стрельца. Судя по приставленным к стене бердышам и распахнутым кафтанам, они не торопились; в углу копошились три подвыпивших нищих. Несмотря на еще не позднее время, кабак был почти пуст, видно, не жаловали его москвичи.

Перешагнув через распростертого на земляном полу полуголого питуха, Поляк и Андрей прошли в дальний от стрельцов угол, самый темный в яме, и сели на лавку.

Постучав пустой медной ендовиной по столу, Поляк крикнул:

– Эй, кто-нибудь!

Из-под лестницы, где размещалась малая камора, вылез заспанный мужик и, увидев знатного вида молодцов, бросился со всех ног на зов.

Согнувшись и наклонив голову набок, он заплетающимся со сна и со страха языком промямлил:

– Чего прикажешь, боярин?

– Ты чего же, сучья хворь, так гостей встречаешь? Али головы не жаль? Ежели без надобности она тебе, так снесу, не пожалую! – замахнулся на целовальника Поляк. – Меду, водки неси! Гулять будем!