Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

Царь, разоблачившись от тяжелых золоченых одежд, в одной рубахе, развалясь, отдыхал в широком, обитом медвежьим мехом кресле. Он был утомлен: внушительных размеров живот его мерно вздымался; ноги от длительного стояния в соборе вздрагивали; царь похрапывал. Но вот он застонал во сне и тяжело размежил веки.

– Артюшка! – позвал он.

На зов в горенку влетел легкий на ногу Артемий Саков. В трех шагах от кресла он замер, раболепно взирая на царя.

– Позови мне дьяка Алмаза Иванова. Пусть челобитную, что в соборе мне вор хотел вручить, с собой принесет.

Артемий поклонился и, пятясь, выскочил за дверь.

«Э-эх! Каб бояре быстры да покладисты також, как Артюшка, были, давно бы уж ляхов побили, да и туркам место указали, а так…»

– Э-эх! – вздохнул царь. – Тяжела ты, шапка Мономахова! Крепок хребет становой должен у государя быть, чтобы легко ее было на голове носить да государством править справно. Кому оставлю царство? Федору? Не дал Бог ни силу ему, ни ума. Растянут бояре по куску царство, перегрызутся меж собой. Уже ноня грызутся, что псы цепные, друг друга норовят с места спихнуть.

Алексей Михайлович поворочался в кресле, устраиваясь поудобнее, и закрыл глаза.

«Жениться мне надобно. Наследника государству русскому дать, чтобы под стать мне был, а может, и того могутнее. Зарятся на землю нашу иноземные короли да цари всякие, зорить ее примеряются, а тут еще вор Стенька Разин Волгу бунтует. Да-а… Тяжело! Год вот исполнится, как Ильинична преставилась, Царствие ей Небесное, – перекрестился царь на образа, – так и оженюсь. Невест на Москве много».

Скрипнула дверь, Алексей Михайлович встрепенулся.

– А-а! Это ты, Алмаз, – увидев в дверях думного дьяка, воскликнул царь. – Подойди ближе, жду.

Алмаз Иванов приблизился.

– Челобитную принес?

Дьяк молча подал свиток.

– Читал?

Алмаз кивнул головой.

– Подай свечу, сумеречно здесь, не разберу, что в челобитной.

Дьяк принес настольный светец с тремя свечами.

– «Ко светлейшему, великому государю царю, и великому князю Алексею Михайловичу – всея Великая и Малыя, и Белыя России самодержцу», – начал читать царь. – Оно как! Писано гладко, буквы ровно глянутся, – похвалил он письмо. – «Бьют тебе челом холопы твои и лучшие, и середние, и худые люди Арзамасского, Темниковского, Кадомского уездов и Терюшевской волости. Смилуйся, и Богом, и всеми святыми молим о прощении дерзости нашей, что вопрошаем к тебе, ибо стонем от податей великих и от великих непомерных правежей, чинимых боярами, и князьями, и воеводами, дьяками и другими начальными людьми…» Воры, шарпальщики, – вспылил царь, бросив челобитную на пол, – закон не чтут, жаловаться вздумали на своих кормильцев. На виселицу всех! Дома пожечь, а мужиков – на виселицу! – кричал он, топая ногами. – Заготовь письмо Юрию Лексееву Долгорукому: пущай ни старого, ни малого не щадит. Под корень бунтарское племя!

Обессилевши, царь упал в кресло.

– Ты мне боле не надобен. Пришли ко мне сотника Коврова и ступай.

Алмаз, поклонившись поясно, вышел из горницы.

2

Придерживая полы кафтана, Алексей Михайлович осторожно начал спускаться в подземелье. Впереди него, освещая ступени факелом, медленно двигался Ярмил Ковров – широкоплечий, большеголовый Тайного приказа сотник. Конец его сабли, всякий раз ударяясь о каменную ступеньку, позвякивал. Стрельцы, сопровождавшие царя в пытошную, остались у входа в подземелье.

– Все ли готово к пытке? – строго спросил Алексей Михайлович.

– Готово, государь! Давно тебя дожидаемся. Притомились, поди, заплечных дел мастера стоямши без дела, – засмеялся сотник.

– Весел ты ноня, Ярмилка, кабы плакать не пришлось, – осадил царь осмелевшего не ко времени сотника. – Ниже факел нагни! – приказал он.

Со скрипом отворилась дверь, и царь вошел в подземелье. Все здесь было так же, как и в прошлый раз, когда он приходил по делу Савелия Камского – воеводы Алатыря: дикого камня высокий сводчатый полуподвал освещался двумя смоляными факелами, воткнутыми над столом в настенные светцы; на столе, покрытом красным сукном, стояло две свечи, воиница, рядом с ней лежало с десяток зачиненных перьев, стопа бумаги; слева цепями к кольцу вделанному в стену был прикован вор; далее на лавке, стоявшей у стены, были разложены орудия пытки: железные штыри, щипцы, обруча с железными шипами, кандалы, колоды; в правом углу светился углями каганец, перед ним на коленях с кузнечными мехами возился подручный; палач и другой подручный ладили к блоку под потолком ремни. На скрип отворяемой двери никто не повернулся. Алексей Михайлович знал, что и палач, и его подручные были глухонемыми. Так стало с приходом в Тайный приказ дьяка Башмакова. Он то ли нашел таких палачей, то ли сделал их такими, царь не допытывался. Дело они свое знали знатно и исправно его ладили. Дементий Башмаков был тут же.

– Как вор? – спросил у дьяка царь.

– Смирен, молчит все, – с поклоном ответил Дементий.

– Молчит, говоришь. Ну, так давай его к столу, поговорим.