Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

– Не говорит изветчик, за что ворами отпущен был на волю, да отпущен без выкупа. Думается мне, что заодно он с ворами. А как воры на Москве объявились, надумал он от них избавиться, потому и донес.

Царь, соглашаясь с доводами дьяка, молча кивнул.

– Покажите ему вора, – приказал Алексей Михайлович.

Поляка, высвободив от ремней, подвели к столу.

– Он! Он это! – обрадованно заорал купец, указывая пальцем на Поляка. – Из-за него, душегуба, и мне жизни нет!

Поляк, превозмогая кровавый туман, еще застилавший взор, но уже узнав Федора Сомова по голосу, поднял от груди голову и, глядя на доносчика, прохрипел осипшим от натуги голосом:

– Что, Иудушка? Не впрок пошли тридцать сребреников за предательство твое? Подавился?

– Это ты, ты виноват! Удумал супротив государя…

– Брешешь, червь! – перебил речь купца Поляк. – Из навоза душа твоя продажная, в навоз и уйдешь! Я же не продавал. Челобитную государю вез, в том и дело мое, и вина моя. А ты, солгавши самому царю, в аду камения огненные глотать будешь! Иудушка!

Поляк плюнул кровавой слюной в лицо купцу и отвернулся.

– Не верь ему, государь! Не верь! Со злобы он! – затрясся от страха Федька Сомов. – Извет то. Напраслину на меня вор возводит.

– Молчи, холоп! – поднялся с кресла царь. – Намозолил уши мне криком своим, – и, обращаясь к Поляку, спросил: – Значит, ты и есть Поляк?

Тот кивнул головой.

– А где воры, с коими ты на Москву пришел?

Поляк молчал.

– Кто на Москве в знакомцах твоих? У кого все эти дни прятался?

Поляк, пожав плечами, ответил:

– Товарищи мои на Волгу подались. Договор промеж нас был такой: коли взят головой буду, чтоб уходили, значит, из Москвы. Ночевали же на погорелье, от его двора недалече, – кивнул он на купца.

– Врешь, вор! – перебил его царь. – Здесь товарищи твои. Ну, да не долго им по воле гуливать. Что же мне с тобой делать? – задумался Алексей Михайлович. Оглядев еще раз Поляка с ног до головы, он приказал: – За дерзостные речи дать ему десять боев плетью, а после того отвести в Разбойный приказ, там ему место, – и, обернувшись к Дементию Башмакову, добавил: – Негоже по разбойному делу в Тайном приказе дело вести, на то Разбойный приказ имеется. Этому же, – кивнул он на застывшего в ужасе купца, – за навет супротив правды, за ложь мне, государю своему, лишить и звания, и живота, жену и детей, и служек дворовых отдать в казну, а самому изветчику заклепать свинцом расплавленным лживое горло!

С криком: «Помилуй, государь!» – Федька Сомов повалился на пол и забился в падучей.

Когда царь вышел из подземелья, дьяк Дементий подошел к Поляку и, сверля его глазами, прошипел:

– Счастье твое удачливо. Ни одному из попавших в этот подвал не удавалось живым выйти. Ты первый. Но не радуйся особо: из Разбойного приказа если и выходят, то токмо для того, чтобы на площади голову положить на плаху.

Дьяк подал знак палачу, Поляка взяли на дыбу, и вновь засвистели в руках палача и его подручных бичи. Последних ударов Поляк уже не ощутил, сознание покинуло его.

3

– Эй! Степан! Вставай, мурло захребетное! – склонившись над похрапывающим стрельцом, толкал его в плечо стрелецкий десятник Никита Буйнов. – Чай, не у бабы под боком, службу править наряжен.

Степан сел на лавку, ничего не соображая, таращил булькатые глаза на десятника.

– Случилось чего? Слобода горит?

– На месте слобода. А ты, дурень плешивый, вставай, колодника вести надобно.

– Оно что, – облегченно вздохнул Степан. – А я заспался малость. Приснилось, будто слобода стрелецкая горит и что меня головешкой по голове…

– Потом доскажешь, пошли! – сердито бросил десятник.

– Куда торопиться-то, ночь ведь на дворе.

– Прошла ночь. Всю службу прохрапел. Светает. Поспеть до рассвета надобно, чтобы не мозолить глаза, с колодником идя по свету.

– Вдвоем поведем колодника? – затягиваясь поясом, спросил стрелец.

– Втроем. Сиволап на дворе дожидается.

– А что за колодник?

– Не ведаю. Ты, чертова голова, собираться будешь? – вспылил десятник. – Что девка на гулянье идя, прихорашиваешься!

– Не шуми, Никита Данилович, готов я.

Вышли из караульной избы. Ночь была на исходе. Моросил по-осеннему холодный мелкий дождь, и оттого купола соборов, ворота, стены, даже караульная изба имели неясные, размытые очертания.

– В такую ночь токмо бесу веселье, а православному на печи место, – зябко передернув плечами, заметил Степан.

– Сиволап! – позвал стрельца десятник.

– Здесь я, – отозвался мужик и вышел из-под навеса. – Вымок совсем, вас дожидаючись.

– Пошли! Тут недалече: из Тайного приказа в Разбойные мужика перевесть.

Стрельцы торопливым шагом двинулись в Кремль. Проходя мимо Фроловой башни, стрельцы заметили пробивающийся сквозь узкие бойницы свет. Мост Фроловой был опущен.

– Гли, мужики, – кивнул головой в сторону башни Никита Буйнов, – ни днем, ни ночью отдыха не знают. Поди, сам боярин, князь Иван Петрович Пушкин радеет.

– Боярин, а работой заплечных дел мастера не гнушается. Стрельцы говаривали, что и сам на пытке рук не жалеет, – добавил молчавший до того Сиволап. – Боярам-то что кровь, что водица – все едино, абы мужицка была.