Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

Под таким именем тётя была для меня более своя, а как тётя Маали она была ближе дяде Копли. Как тётя Маали она должна была сразу накрывать на стол, когда дядя Копли приходил домой, а как Коряжку-Яссь я могла упрашивать её оставаться ученицей в игре в школу, пока я не закончу урок, и пусть дядя Копли пока звякает крышками кастрюль, как ударник в оркестре. Тётя Маали не хотела крутить ручки радио дяди Копли, а как Коряжка-Яссь она иногда утром искала мне на радость передачу Почтальона Карла и давала мне вместе с детским хором Дворца пионеров спеть азербайджанскую народную песню «Цып-цып-цып, мои цыплятки!»

О своем детстве Коряжка-Яссь вспоминала и рассказывала как близкая подружка. Она улыбалась, а её серые глаза посверкивали, как вода в речке Руйла в солнечный день, когда она рассказывала о том, как бабушка Мари в канун Рождества нарезала ломтями целую буханку хлеба и пошла вместе с детьми в хлев, служивший и коровником, и конюшней, чтобы отнести скотине угощение. Хлев ночью был каким-то особенно праздничным и таинственным, а у коров и лошадей был такой вид, словно прервался некий разговор, который они вели между собой. Коряжка-Яссь, как ей казалось, видела тогда в маленькой паутине на окне бычьего колдунчика, и старшие сестры Элли и Марие потом из-за этого долго над нею подшучивали.

— А лошади такие же умные, как собаки? — спросила я.

— Да. Иная лошадь, может, и поумнее собаки будет! Наш старый Юку был особенно сообразительным, он привёз бабушку из-под Вазалемма домой сам, своим умом. Это случилось, когда арестовали нашего брата Волли. Ему удалось сообщить маме, что он в Вазалемма, в лагере для заключенных, и просил шерстяных вещей, и немножко хлеба и мяса. Мама сразу запрягла Юку в сани и набила едой два больших мешка, ведь кто знает, как долго Волли должен там быть. Но между Лайтсе и Вазалемма в лесу, на повороте, где конь замедлил бег, два русских солдата, оба с палками, схватили коня под уздцы и сразу набросились на сани. Мама умоляла, чтобы они оставили один мешок, но она русский язык как следует не знала, лишь столько, сколько помнила с уроков в сельской школе. Один солдат схватил мешки, а другой так огрел маму палкой по голове, что она выпустила из рук вожжи и свалилась в сани. Ну, она тогда потеряла сознание и не помнила больше ничего, кроме того, что Юку заржал и понесся… Когда она очнулась, Юку проделал долгий путь, они уже были около горы Аллика. Конь, получается, сам повернул обратно, иначе как бы они оказались на Лихуласком шоссе. Такой был умный, понял, что от грабителей надо удирать, иначе они, может, оставили бы мамочку замерзать там в лесу!

— А где Юку теперь? — спросила я, не подозревая ничего дурного.

Могла бы я догадаться, что своим вопросом спугну подругу Коряжку-Яссь, которая сразу превратилась в несчастную заплаканную тётю Маали.

— Этого я тебе сказать не могу, — произнесла она грустно. — Его ведь увели в колхоз, как и коров, и овец… Элли была тогда уже в Аэвярди, и велела маме пойти в замок Лайтсе, там вроде бы находилась эта воинская часть. — Может, узнает грабителей, пожалуется их начальнику и ей вещи вернут. Мама помнила, что у одного солдата была толстая красная рожа, а у другого были раскосые глаза, но жаловаться она так и не решилась. И правильно сделала: все они разбойники — и эти солдаты, и их начальники. Ворон ворону глаз не выклюет. И подумать только: через несколько месяцев один русский солдат принёс матери семейства Люлльмаа носки штопать, и даже клубок ниток для этого. И вот когда нитки кончились, осталась свернутая бумажка, на которую они были намотаны. Ольга расправила бумажку и — представь себе! — это было письмо от Хельмес матери! Видно, мама не нашла, на что намотать нитки, и взяла где-то в ящике стола это письмо! Этот, кто принес носки штопать, и был тот самый краснорожий, захвативший продукты, которые мама везла Волли…

Эта история закончилась получше: справедливость всё-таки победила! В книгах плохие всегда получали по заслугам, а хорошие жили счастливо, пока не умерли. Семейство Люлльмаа я знала, у них была такого же возраста, как и я, дочка Хилья, она умела мастерить из бумаги цветы мака. Когда мы с мамой и татой ходили в лес Лайтсе собирать землянику, то зашли к Люлльмаа попить воды, и Хилья показала мне эти бумажные цветы… Стало быть, они — Хилья и её папа с мамой — и поймали грабителей.

— А солдат посадили в темницу?

Горько усмехнувшись, тётя Маали отмахнулась обеими руками.

— Да где там! Кто осмелится жаловаться на русских — сам окажешься в лагере! Твой отец хотел было поехать в воинскую часть объясняться, но, к счастью, послушался умных людей. Иначе он наверняка был бы в лагере…