Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

У белой статуи, мелькнувшей за окном машины, действительно рука была вытянута вперед.

— По-моему, Ильич всё-таки показывает в сторону Лаагри, — заметил дядя Рай. — Всюду понаставили этих гипсовых оленей, пионеров и доярок с подойниками. Понять не могу, кто считает, что это красиво?

Чего скрывать, я была тем человеком, который считал, что стоящие вдоль дороги гипсовые фигуры — настоящее искусство! И я недоумевала, как взрослые не понимают, до чего здорово видеть сверкающие между деревьями серебристые оленьи рога и какое праздничное чувство возникает, когда замечаешь на развилке Пярнуского и Лихулаского шоссе покрашенного белой краской фанфариста! Так и кажется, что белоснежный пионер вынет сейчас из губ трубу и бодро запоет: «Эх, хорошо в стране советской жить, эх, хорошо в стране любимым быть» или «Дети разных народов, мы мечтою о мире живём, в эти грозные годы, мы за счастье бороться идём…»

Но вместо того, чтобы восхищаться гипсовым пионером и помянуть добрым словом песню о хорошей советской жизни, дядя Рай добавил газу и возмутился: «Тьфу, вот чучело огородное!», и тата, пожав плечами, добавил; «Ну, к счастью, погода быстро обработает это искусство!»

Когда мы приехали домой, мне показалось, что я отсутствовала бесконечно долго, — так много всего тут изменилось. Плыкс сильно вырос, но, к счастью, меня он не забыл: так хвостом вилял, что чудо, что хвост не оторвался от его маленькой коричневой задницы. Когда мы с ним сблизились носами, я ощутила, что у Плыкса прежний щенячий запах, хотя вонь краски забивала все другие запахи.

— Тата, а двадцать пять плюс пять лет уже прошли? — спросила я, разглядывая кухню, стены которой были перекрашены. Раньше кухня вся была бежевая, а теперь словно была одета в блузку и юбку: блузкой была верхняя белая часть стен, а юбкой — нижняя, тёмно-зелёная.

Тата вздохнул и переглянулся с дядей Раем, прежде чем ответил:

— К сожалению, нет… или к счастью… не могу сказать, хорошо это или плохо. Двадцать пять плюс пять — это немножко дольше, чем две недели… Но если ты подумала, что стены кухни позеленели от времени, то это не так, просто другой краски достать не удалось. Весь нижний этаж здания школы такой же… цвета детской неожиданности, ремонтники сделали на белой штукатурке стен «красоты ради» узор, напоминающий капустные секачи. Стоп! Не открывай эти дверки! — и он отдернул мою руку от большой, украшенной завитушками коричневой буфетной дверцы. — Это не наш буфет! Нам в холодную комнату подселили новую учительницу!

Новой учительницы дома не было, и мы осторожно взглянули на её жильё. В комнате стояла кровать с красивыми серебряными шариками, одежный шкаф с волной, письменный стол, покрытый зелёной бумагой, на которой красовались пресс с промокашками и гарнитур из двух чернильниц. Там, где раньше были полки, на которых находились наши банки с мёдом и вареньем, а также бутылки с соками и лимонным квасом, теперь стоял на подставке из тонких белых металлических трубок таз для умывания, и рядом с ним два ведра с крышками, одно коричневое, другое зелёное. На карнизе висела белая кружевная штора и бежевые с поблескивающим узором шерстяные плотные гардины.

— Сразу видно, женщина, — заметил дядя Рай — Жизнь у вас станет повеселее!

— Молодая или старая? — спросила я.

— Выглядит совсем молоденькой, математичка, Малле. Если будешь хорошим ребёнком, может, научит тебя считать, — заметил тата. — Цифры ты уже более-менее знаешь.

Цифры-то я знала, но при чтении их не происходило ничего особенного: ни шуток, ни захватывающих историй со счастливым концом. Цифры были, видимо, нужны, но они очень скучные! И от этой новой учительницы ждать чего-то особенного не приходилось… Но… По-моему, новый человек в доме, и новые люди и гости, остававшиеся иногда ночевать, делали жизнь немножко иной. Холодная комната превратилась в чьё-то жилье, это приятная неожиданность, не говоря о том, что запахи и вещи в комнате совсем другие, чем в наших комнатах. Для чего нужны некоторые вещи, очень даже трудно понять. Например, для чего нужна огромная синевато-серая железная бочка, на которой была маленькая четырехугольная дверца с красивой ручкой?

— Это печка-буржуйка, — объяснил тата. — Очень быстро нагревается. Но обои… — Тата показал рукой на стены с венками из голубых цветов. — Обои, к сожалению, такие, как у нас в большой комнате, — что поделаешь, в магазине никакого выбора. Но как бы там ни было, всё-таки почище, чем старые…

Тата в большой комнате сменил обои, а фанерные листы на потолке покрыл лаком. И в спальне тоже. И когда я легла в постель, то сначала не нашла на фанерах потолка своих старых знакомых. Но вот улыбающееся лицо девушки в большой шляпе проглянуло между всякими завитушками на фанере, и стоящие в тумане негры тоже высунули головы. А того зло ухмыляющегося рогатого типа, который время от времени неожиданно появлялся, этим вечером не было видно. Может, за мое долгое отсутствие ему наскучило, что не на кого нагонять страх, и он перебрался на какой-нибудь другой потолок?