Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

Зиновий не заметил, откуда подошли к полянке эти трое «чужих», все чем-то похожие друг на друга, рослые, плечистые, с коротко остриженными бородами округ сытых лиц. Увидел их, когда они, протискиваясь сквозь толпу, уже почти вплотную приблизились к Никите. Первый достигший его попытался, ухватись за полу поддевки, стащить Никиту с высокого пня. Зиновий и еще несколько стоявших возле него молодых парней ринулись на выручку. Но обошлось и без них. Толпа молча смяла чужаков и вышвырнула их прочь, как волна прибоя вышвыривает на отмель сухой плавник и клочья водорослей.

— Теперь, Никита, уходить надо. За подмогой уползли… Пошли, брат, — сказал кто-то из гужоновцев, и минуту спустя на пне уже пыхтел самовар, а на поляне кучками расположились люди вокруг разостланных на траве скатертей, а то и просто развернутых газетных листов, уставленных посудой и разной снедью.

Когда на поляну явился пристав полицейской части с дюжиной городовых, делать ему здесь было явно нечего.

Пристава встретили вроде бы с почтением, пригласили откушать рабочий хлеб-соль.

— Благодарствую… — буркнул пристав, и все полицейское воинство убралось восвояси.

Сцены эти мгновенно всплыли в памяти Зиновия. После того дня он Голодного больше ни разу не видел. И вот где довелось встретиться.

— Слушай, парень, — сказал Никита Голодный, — помоги мне добраться до дому. Вот понатужился зря, когда волочил меня по чайной этот буйвол…

— Не тревожьтесь, — успокоил его Зиновий. — Сейчас я за извозчиком сбегаю. Куда везти-то?

— Не надо, — отмахнулся Никита Миронович. — Вовсе рядом живу. На Воронцовом поле…

Можно бы и согласиться. Но вид у него был нехорош. Дышал тяжело, глаза запали, лицо серое, и даже губы побледнели.

— Не противьтесь. Я сейчас…

Усадил его на приступочек крыльца и проворно сбегал за извозчиком.

2

По Воронцову полю спустились до Покровского бульвара. Остановились у ворот углового дома.

— Заходи, если не шибко торопишься, — пригласил Зиновия Голодный.

Зиновий и сам бы напросился, да не знал, как это сделать. Ему еще тогда, в Анненгофской роще, пришелся по душе этот человек, и он не раз вспоминал о нем.

Квартировал Никита Голодный в полуподвальном этаже, в крохотной комнатенке с «ходом через хозяйку».

Квартирная хозяйка — чистенькая шустрая старушка — встретила и квартиранта, и его спутника вполне приветливо и даже осведомилась, не поставить ли самоварчик?

— Поставьте, Анна Матвеевна, окажите милость, — попросил постоялец.

В продолговатой, как пенал, комнатенке у стены, изголовьем к окну, стояла узкая больничная койка, также вплотную к окну — столик и возле него — единственный в комнате гнутый венский стул. По обеим стенам, вплоть до двери, в два ряда дощатые полки с книгами, брошюрами, газетами.

— Тесновато, — сказал хозяин, усаживая Зиновия. — Так ведь день в цеху, вечер в трактире, дома-то спишь только. Разве час-другой посидишь с книжкой. На это тоже места хватает.

— Книг-то у вас сколько! — сказал Зиновий.

— Слишком много для работяги, — усмехнулся Голодный.

— Я вас не первый день знаю, — сказал Зиновий. — Я в прошлом году был в Анненгофской роще.

— А я тогда сгоряча глупые слова болтал.

— Почему же глупые? — воспротивился Зиновий. — Вон как все слушали. До сердца прожгло.

— Это опять же какое сердце. Если сердце глупое, ему глупое слово в лист.

— Не хотите вы со мной в открытую говорить, — обиделся Зиновий. — На шпика боитесь нарваться.

— А вот это зря, — протянул Голодный, насупился, помолчал и продолжал сосредоточенно и серьезно: — Хорошо, поговорим в открытую. Первое дело, запомни, нечего мне бояться и потому никого я не боюсь. Отчего страх человека гложет? От опасения, как бы чего не лишиться… А мне чего опасаться? Имущества движимого и недвижимого не нажил, семьи не завел, жизни — так ее и так немного осталось… часом раньше, часом позже… Так что, сам видишь, бояться мне нечего…

И тут он неожиданно улыбнулся и пристально, глаза в глаза, поглядел на Зиновия.

— А насчет того, — продолжал новый знакомый Зиновия, — что глупые слова болтал тогда в роще, это правильно я тебе сказал. Такие пустые слова до большой беды довести могут… Я ведь хорошо помню, как тогда было. Да и тебя вроде бы помню… Ты в красной рубахе был. Точно? Так вот, помню я, как ты с дружками кинулся в драку. А дальше что? Примчали бы казаки и шашками всех сподряд… и правого, и виноватого… Вот куда те глупые слова мои завести могли…

— Что ж теперь? — спросил Зиновий. — Что теперь делать? Терпеть и молчать?

— Верно сказал. Терпеть и молчать. До поры, до времени.

— До какой же это поры?

— А вот об этом стоит поговорить, — сказал Голодный, но остановился, прерванный стуком в дверь комнаты. — А! Чаек поспел! — воскликнул он, подскочил к двери, открыл ее и пропустил Анну Матвеевну с крохотным — стаканов на пять-шесть — самоварчиком, кипевшим и пыхтевшим, однако, как положено.

— Вот за чайком мы с тобой это дело и обговорим. Ты спрашиваешь, до какой поры терпеть и молчать? Дельный вопрос. И отвечу я тебе тоже попросту и без затей. Пока силу не накопим.