Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

— Пятнадцать… — соврал Зиновий.

— Что с тебя проку, — сказал мастер. — Подместь да в казенку сбегать есть кому.

— Я все умею, — торопливо Заверил Зиновий, — и слесарить, и паять, и лудить…

— Где это так всему обучился?

— В мастерской… в Уланском переулке.

— Эва! — снова ввязался в разговор вихрастый. — Это, знать, тот самый стрекулист, которого прогнали из «Двух Харитонов»…

— И вовсе не прогнали, я сам ушел, — запротестовал, обидясь, Зиновий.

— Сам, значит, ушел, — повторил мастер. — Вовсе хорошо. Как, стало быть, тебя выучили, так ты и пятки смазал. Нет… нам таких перелетов не надо.

Зиновий сконфуженно молчал, не знал, что сказать в свое оправдание.

— А ну давай, закрой дверь с той стороны! — прикрикнул вихрастый.

Спустился переулком на Трубную улицу, оттуда вышел на Самотеку, потом добрался до Божедомки, но, чего искал, нигде не нашел. Попадались по пути слесарные и механические мастерские, но, как только выяснялось, что ушел, не отбыв полностью ученического срока, сразу выставляли за дверь.

Вечером вернулся в давно опостылевшую комнатушку на Балканах усталый, промерзший и злой.

Каждый день спозаранку, как на работу, выходил Зиновий на поиски работы. За несколько дней обошел четыре Мещанских улицы, Переяславки, Большую и Малую, и все переулки меж них. Потом ударился в другую сторону, за площадь Трех вокзалов. Через Басманную и Разгуляй добрался до Лефортова. Там узнал, что за рекой Яузой, в Анненгофской роще, выстроен Нефтяной завод и туда принимают рабочих, берут и малолеток.

Толкнулся туда. Повезло. Приняли и никаких бумаг не потребовали. Определили подручным к дежурному слесарю. Работа сменная: неделю — в день, другую — в ночь. Расчет по субботам, полтора рубля в получку.

Глава четвертая ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ ЖИЗНИ

1

— Это несправедливо! — выкрикнул Зиновий и даже кулаком по столу пристукнул, так что сидевшие за ближайшими столиками оглянулись на него.

— Занятный ты парень, Зиновий, — усмехнулся его собеседник, рослый бритоголовый человек, с руками, потемневшими от металла и машинного масла, — по-твоему, значит…

Но бритоголовый не докончил начатой фразы…

— Кто в сем вертепе ищет справедливости? — полюбопытствовал долговязый, аскетически-тощий человек с огненно-рыжими волосами, невесть откуда появившийся возле них.

Голос его, высокий и хрипловатый от натуги, перекрыл шум трактирного застолья. По-видимому, долговязого здесь хорошо знали и ждали от него каких-то решительных действий, потому что разговоры за столиками поутихли и все внимание обратилось на его персону.

— Это ты, молодой вьюнош, взыскуешь справедливости?..

Он склонился над Зиновием и, схватив его за плечи костистыми цепкими руками, бережным, почтительным поцелуем коснулся его вихрастой макушки.

К долговязому подбежал половой в темной жилетке с полотенцем на руке и стал его совестить:

— Негоже себя ведете! Скандалите и, обратно, за чая не рассчитались. Не по совести это.

— И этот справедливости ищет! — обрадованно закричал долговязый. — Нет, ты смотри, что делается, а? — И сразу переменил тон, строго спросил полового: — Ты что, меня не знаешь? Не знаешь Никиту Голодного? Когда я у тебя в долгах ходил? Сегодня задолжал, завтра принесу…

— Хозяин приказали вам в долг не давать, — вежливо, но твердо возразил половой. — Они так сказали, ежли не отдаст сразу денег, гони в шею…

— Меня?.. В шею?..

— Приказано, — оправдался половой и стал теснить долговязого от стола.

Никита попытался сопротивляться, но где было ему, хилому, тягаться с дюжим половым.

— Ратуйте, люди добрые! — отчаянно закричал Никита, упираясь сколь было сил.

Зиновий наскоро простился со своим собеседником и, догнав, спросил полового:

— Сколько он задолжал?

— Со вчерашним пять гривен, — ответил половой. Зиновий достал из кармана деньги, отсчитал и отдал половому. Никита смотрел на него изумленно.

— Вона ты какой… — протянул он, потом повернулся к половому: — Шляпу принеси!

Тот проворно принес поярковую, изрядно засаленную шляпу. Никита надел ее, и, как только взлохмаченные огненные космы укрылись под шляпою, лицо его из отчаянно-дерзкого стало вдруг печальным.

Было ему, наверное, лет пятьдесят, никак не более, а может быть, и того меньше, хотя морщин и рытвин на бритом лице было густо насечено. Но глаза смотрели незамутненно, и их чистый взгляд словно оспаривал груз лет, засвидетельствованный морщинами.

Теперь Зиновий вспомнил, где он видел этого человека. В прошлом году в Анненгофской роще. Зиновий работал уже не на Нефтяном заводе, а на заводе Вейхельта, но рабочие свои тайные собрания чаще всего проводили в Анненгофской роще.

Этот человек стоял на высоком пне и бросал в толпу горячие и злые слова, вызывавшие бурные ответные возгласы.

— Милостью нашей жиреют кровососы! Терпеливы мы сверх меры! Смирные, как овцы! А смирного только ленивый не бьет!