Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

А у Никиты уже готов следующий вопрос.

— Тогда еще спрошу тебя, как полагаешь, армия тоже против царя?

На этот вопрос за ответом недалеко ходить. Достаточно отца вспомнить. Армия — опора трона. За веру, царя и отечество! Солдат — самый верный слуга царский.

Так и ответил.

— Это ты верно понимаешь, — одобрил Никита. — Армия пока что надежная опора трона…

Несколько раз повторил как бы про себя: «пока что… пока что…» — и снова поднял глаза на Зиновия:

— Ну и ответь мне тогда еще на один вопрос. Имеют ли право рабочие устраивать забастовки?

Зиновий так вскинулся, что чуть не опрокинул стакан с недопитым еще чаем. Имеют ли право? Да забастовки — это единственное, чем может рабочий защитить себя от произвола хозяев. Забастовки — святое право рабочего! И когда забастовщиков увольняют и преследуют, это подло и низко!

— А кто помогает хозяину расправляться с забастовщиками? — спросил Голодный.

— Полиция и фабричный инспектор.

— Правильно, — подтвердил Никита, — Но не только они. Когда фабричному инспектору не удается уговорить забастовщиков, а у полиции не хватает сил разогнать их, тогда власти посылают войска. Солдат и казаков…

Зиновию приходилось слышать про такое, но он не давал веры этим слухам.

Услышанное от Голодного никак не укладывалось в сознании. Он — Зиновий Литвин — может в любую минуту стать врагом. И кому? Царю, про которого отец так убежденно говорил: «Мы все ему дети…»

Никита, словно проникнув в его мысли, пришел Зиновию на помощь:

— Чему ты удивился? Если ты поднялся на хозяина, за кого царю заступиться, за тебя или за хозяина? Если мужик поднялся на помещика, за кого царю заступиться, за мужика или за помещика? Конечно, за помещика и фабриканта. А почему? Да потому, что ворон ворону глаз не выклюет. Царь — самый крупный в России помещик и хозяин. Земли у него больше, в десять раз больше, чем у самого богатого помещика. А на Нерчинских рудниках, которые личная собственность государя императора, спину гнут и кровью харкают десятки тысяч рабочих. Добывают царю-батюшке серебро-золото… Слыхал про Нерчинские рудники?

— Не слыхал…

— И на тех Нерчинских рудниках грызут землю не просто рабочие, а каторжники. Так выгоднее царю-батюшке. Денег платить не надо — арестантский харч и ковш воды. И никаких забастовок. Ну, как полагаешь, за кого царю заступаться?

Зиновий не мог не верить Никите Голодному. Какая надобность ему обманывать своего брата рабочего? Но как же тогда отец… всю жизнь обманывался… И в первый, может быть, раз подступила догадка, что для того и обманывают простых людей, чтобы самим жиреть от их пота и крови…

А Голодный, не торопясь, продолжал рассказ о том, как испокон веку заступались цари за помещиков и капиталистов; как заставляли солдат — тех же крестьян и рабочих, только одетых в солдатские шинели, — стрелять в своих кровных братьев; как выпестовали специальную породу карателей — казаков, с острыми шашками и злыми нагайками, и как гуляли эти шашки и нагайки по головам и спинам мятежных крестьян и взбунтовавшихся рабочих. Рассказал и о страшном Бездненском расстреле, и о других кровавых злодеяниях царя и его приспешников.

До поздней ночи засиделся Зиновий у Никиты Голодного. И за эти часы стал взрослее на несколько лет.

Когда уходил, Никита дал ему книгу, на вид неказистую, сильно потрепанную, с оторванными корочками, и посоветовал читать не спеша.

— Книга серьезная, — сказал он. — Прочтешь с пользой, а если что покажется не так, обсудим вместе. Зайди, когда прочитаешь.

— О чем книга-то? — спросил Зиновий, и видно было, что нет еще у него особой охоты к чтению серьезных книг.

Голодный полистал страницы, отыскал нужное место и показал Зиновию:

— Читай!

— «Все беды от того, что один ест за сто человек, другой голодает…» — прочитал вслух Зиновий и сказал: — А ведь верно, здорово сказано!

— Здорово! — согласился Никита. — Эта книга многим мозги промыла.

3

Про то, как один обжирает целую сотню, сказано было емко, и от такой книжки не стоило отмахиваться. А начав читать, Зиновий увлекся и читал до полуночи.

Жил он теперь в крохотной, но зато собственной каморке, приткнутой под лестницей в прихожей трехэтажного доходного дома. Дневного света в ней не было, так что все едино, когда читаешь, днем или ночью. В Сыромятники перебрался он сразу, как поступил на завод Вейхельта. Бегать сюда от Балкан несподручно, а конки подходящей не было. Кроме того, на Балканах с годами стало еще теснее. Брат вернулся с солдатчины по болезни. Вернулся и вскорости женился. Году не прошло, как бог послал первенца, а еще через несколько месяцев стало видно, что будет и еще прибавление. Ефим, правда, давно уже перебрался в тестевы хоромы.

Когда Зиновий сказал матери, что подыскал себе жилье, мать пригорюнилась. Младшенький, даже когда и вырос, оставался самым ласковым в семье. К тому же на него и трудов было больше положено, и надежд больше возлагалось. Не сбылись они, надежды эти, но в том их родительской вины нет… Всякое дитя родное, а этот роднее всех. И тоже уходит… Но хорошо понимала мать, мало гнездо на такую семью, вот и улетают птенцы.