Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

— Молча силу не накопишь, — возразил Зиновий. И опять Никита внимательно посмотрел на своего молодого гостя.

— Это хорошо, что в тебе боязни нету, — сказал он. — Только для нашего дела одной смелости, даже самой отчаянной, будет еще мало.

— Опять про терпенье скажете?

— Тоже штука неплохая. А еще организованность нужна. Чтобы если ударить, так не растопыркой, а кулаком…

Зиновий не выдержал паузы.

— Согласен. Кулаком надежнее. Так когда и где? Кто скажет: кого, где, когда ударить?

— Молодец! В корень смотришь, — похвалил Голодный. — Стало быть, понял, какая для нас, для рабочих, нужда в организованности.

— Да что вы мне все про организованность! — взорвался Зиновий. — Малому ребенку понятно, что один в ноле не воин. Вы мне главную правду объясните. А товарищей себе я и сам найду.

— Молод, потому и горяч. Сам найдешь товарищей? Найдешь. Только смотря на какое дело… Вот, на той неделе в Марьиной роще три ухореза подкараулили ночью городового, руки ему связали, рот заткнули, на голову мешок нахлобучили, шашку сломали и обломки за пояс ааткнули. Потом отвели его к полицейской части, привязали к перильцам и оставили… Что скажешь? Лихое дело? На такое товарищей сразу найдешь…

— И сам бы пошел и товарищей бы нашел, — расплываясь в улыбке, подтвердил Зиновий.

Но Никита не ответил на улыбку. Продолжал речь свою сдержанно, почти строго:

— Вот и я про то же. На лихое озорство охотники всегда сыщутся… Ты пойми меня, Зиновий, я не в укор. На такое озорство смелость тоже нужна. Я про другое сказать хочу. Когда придется идти на смертный бой, когда вот сама смерть в глаза… а ведь придется… вот тогда чтобы товарищи твои все, как один, с тобой пошли…

— Опять не про то! — не скрывая досады, вскинулся Зиновий. — Пойдут, все, как один, пойдут! Было бы за что… Бы вот так и не сказали, на кого подниматься? С кем на смертный бой? Городового связали, вам смешно. Может, пристава связать, или тоже смешно? Кого же? Или, может, хозяина нашего. Так он, слышно, в Парижах живет. Кого?

Голодный смотрел на своего нечаянного гостя, можно сказать, с отцовской теплотой. Этот порывистый и ершистый парень с каждой минутой нравился ему все больше.

— Хочешь знать, кого? Это я тебе скажу. Ударить всей рабочей силой надо по главному капиталисту и помещику. По главному хозяину всея Руси. Понял?

— Всея Руси… Это, стало быть, по царю.

— По царю.

Это было непонятно. Царю всю жизнь верой и правдой служил отец, старый николаевский солдат, и гордился этим. Для него царь был не только главным правителем и хозяином, но и вершителем справедливости. Не раз слышал, как вздыхал отец: «Узнал бы про такое царь-государь!» Хотя и приговаривал иногда: «До бога высоко, до царя далеко…» Но все же сам царь был выше подозрений и упреков. Услышал бы отец такое кощунство, своей стариковской рукой задушил бы… Правда, отец и на хозяев не замахивался, хотя отзывался о них зачастую без особого почтения. Он-то, Зиновий другого понятия о хозяевах. Вовсе другого. За эти годы переменил несколько хозяев и уверился в одном: все — живоглоты. Однако же это хозяева — живоглоты, а царь — это совсем иная статья…

— Не верю, — сказал Зиновий, — Не верю, что все беды от царя. Царь всем отец, только дети у него разные.

Теперь уже Никита смотрел на него с сожалением, едва ли не презрительно.

— Кто же тебе эдакой отравой мозги закапал?

— Не отравой. Правда это.

— Кто же все-таки?

— Отец, — твердо ответил Зиновий.

— Какой отец? Тебе и царь отец…

— Мой отец. Он знает, сам двадцать пять лет отслужил.

— На какой же это службе?

— На солдатской. Он под Севастополем покалеченный…

— Ну, слава богу, что на солдатской, — вздохнул с облегчением Никита. — А то я уж было подумал… — И, помолчав немного, спросил Зиновия: — Много ли выслужил отец за двадцать пять лет?

— Немного, — не сразу и нехотя ответил Зиновий.

— А все-таки?

— Две медали и одну лычку.

— Немного, — согласился Голодный и тут же опять спросил: — А теперь отец где?

«В могиле!» — чуть было не крикнул Зиновий, но сдержался и ответил тихо: — Умер…

— Не подумал. Прости. А до смерти где… состоял?

— Ночным сторожем на фабрике Ралле.

Допили чай молча. Зиновий уже решил про себя, что пора уходить. Разговора серьезного теперь уж, видно по всему, не будет, а коли так, чего же попусту время вести. Но Никита снова озадачил его вовсе неожиданным вопросом:

— Значит, стражники, урядники, полицейский пристав и хозяин твой — все против царя?

Такой вопрос был Зиновию не по зубам. Да и что тут скажешь? Что ни скажи, концы с концами не сойдутся. Если действительно все они против, то как же это царь-самодержец — император всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая и прочая (не раз слыхал Зиновий, как с великим почтением произносил отец длинный и поначалу непонятный титул царский), как же это он, самый могущественный из монархов земных, допускал, чтобы противились его монаршей воле? А если не супротивники они — стражники, урядники, полицейский пристав и сам хозяин, — а вовсе верные слуги царские, преданные исполнители монаршей воли, то… что тогда выходит?