Белая власть, казаки и крестьяне на Юге России. Противостояние и сотрудничество. 1918—1919

После Февральской революции и без того уже весьма разнородный офицерский корпус «армии Свободной России» (воюющей армии!) подвергался все новым и новым потрясениям и соблазнам. Во времена, когда «офицеры… становились кирпичными и уходили куда-то, в темные коридоры, чтобы ничего не слышать», как написал М.А. Булгаков, были и те, кто пытался свыкнуться с новыми, для офицера зачастую убийственно отвратительными, «реалиями», кто-то заново выстраивал карьеры, немногие же старались развернуть полезную деятельность в пореволюционных обстоятельствах. Рождались новые стереотипы командования и руководства, которые продолжатся и разовьются затем как на красной, так и на белой стороне Гражданской войны. Кто-то предлагал и стремился воплотить в жизнь новые принципы военного строительства в условиях революции, отойти от фетишизированной в императорской армии аполитичности офицерства.

В военном Зарубежье сформировался стереотип ненавистной керенщины и воспоследовавшей советчины, с одной стороны, и безупречного офицера, мученика долга – с другой. Как и любой стереотип, этот также спрямляет ситуацию 1917 г. Ф.А. Степун, один из очень внимательных и точных свидетелей революции, писал что знавал много офицеров, пытавшихся осуществить «левый обход» комитетов и комиссаров. На эти кадры, по его мнению, стремился опереться последний военный министр Временного правительства А.И. Верховский. Степун указывает на то, что «черемисовщины» – по фамилии генерала В.А. Черемисова, проявившего редкое искательство перед революционной властью,  – в войсках было больше, чем принято вспоминать, что комитеты, коль скоро они появились, в большинстве были вполне способны к разумным действиям. Н.А. Раевский также напоминал, что в офицерской среде после Февраля преобладало сетование, адресованное павшей власти: «До чего довели!», и только по мере устрашающего разворачивания революции горькие упреки стали адресоваться ей самой. Лето 1917-го обнаружило странные психологические сближения. Ф.А. Степун обнаружил, что Б.В. Савинков психологически близок офицерам – при кричащем несходстве политических воззрений, и вообще он человек типа Пилсудского, а никак не типа народников 70-х, из коих он себя настойчиво выводил²⁶

. Сам Ю. Пилсудский, многолетний социалист, через год с небольшим, скажет прежним соратникам по партии броскую фразу: «Товарищи, я ехал красным трамваем социализма до остановки „Независимость“, но на ней я сошел». Ф.А. Степун удивлялся легкости, с которой многолетнему революционеру-террористу удалось летом 1917 г. преодолеть недоброжелательство офицерской среды в должности комиссара. Он «не только внешне входил в офицерскую среду, но и усвоялся ею; все в нем: военная подтянутость внешнего облика, отчетливость жеста и походки, немногословная дельность распоряжений, пристрастие к шелковому белью и английскому мылу, главным же образом прирожденный и развитой в подпольной работе дар распоряжения людьми – делало его стилистически настолько близким офицерству, что оно быстро теряло ощущение органической неприязни к нему»²⁷

.

В условиях митинговщины, выборного начала, ритуальной ненависти к «старому режиму» возникали разные линии поведения, как карьерного, так и защитного. Появились, например, нарочито огрубевшие и на этой основе ставшие вновь авторитетными среди солдат офицеры. В.А. Антонов-Овсеенко упоминает такой типаж: «И подозрительный тип, большой горлопан (впоследствии я узнал, что это бывший поручик полка, осолдатившийся после революции), упрямо подбивавший солдат не выполнять приказа о движении у Ольгинской…»²⁸

(речь о 112-м полке у Батайска, во время борьбы с донцами и добровольцами). Вот еще одно впечатление: солдаты слушают ораторов-«орателей». Если «оратель» хорошо одет или речь его звучит по-еврейски – кричат: «Долой!» Один вольноопределяющийся в обтрепанной солдатской шинели, с русской фамилией, встречен доброжелательно. Когда поняли, что говорит непонятно, не подделываясь под солдат, замерли. Речь следующая: «Товарищи!!! В наш меркантильный век универсального прогресса, гуманных и утилитарных идей, каждый индивидуум обязан демонстративно вотировать за апофеоз феминистических тенденций, имманентно эволюционирующих в церебральных сферах демократического интеллекта». Результат: «Все замерли. Потом послышалось: „Правильно!“»²⁹ Вольнопер, очевидно, опасно забавлялся, но, как видим, удачно использовал «положительный» образ, и его ученая абракадабра была одобрена.

Наряду с массой полуинтеллигентов в погонах, ринувшихся в военные вожди, весьма экзотические эволюции проделывали и не замеченные прежде в политике штаб-офицеры. Так, скромный подполковник-инженер Ефим Божко взялся возрождать ни много ни мало историческую Запорожскую Сечь, попытавшись истребовать у директора екатеринославского музея, известного исследователя запорожской истории Д.И. Эварницкого исторические регалии войска³⁰. А недавний писарь и известный атаман (Зеленый) в Переяславе, ни много ни мало, «денонсировал» присягу на Переяславской раде 1654 г.