Бесконечная империя. Россия в поисках себя

Российские элиты пришли к такому пониманию довольно быстро после распада Советского Союза: Москва единственной из бывших имперских столиц применила в качестве «оружия» инструмент гражданства: в случае обострения конфликтов в населенных русскими или сочувственно относящимися к России людьми районах «раздача паспортов» неожиданно принимала массовый характер — будь то Приднестровье в 1993–1997 гг. (где российское гражданство получила почти половина населения)[826], Абхазия и Южная Осетия в 1995–2007 гг. (где этот показатель превышал 80 %)[827] или сепаратистские республики востока Украины (а точнее — все территории Донецкой и Луганской областей) в наши дни

[828]. В последние годы на фоне «имперского ренессанса» российские лидеры идут даже дальше. С одной стороны, предпринимаются попытки изобразить русский народ не в качестве вполне определенного исторически сложившегося этноса, а в виде своего рода overarching nation, которая, по сути, включает в себя и другие близкие ему этносы (так, президент В. Путин неоднократно говорил о том, что для него «русские и украинцы — это вообще один народ… по сути, это одна нация»[829]

, да и «русский и белорусский народ, по-моему, то же самое, что украинский и русский — это почти одно и то же в этническом смысле слова и с точки зрения нашей истории»[830]), — и тем самым создать невидимые нити, связывающие Российскую Федерацию как государство с осколками советской империи. С другой стороны, российские лидеры все чаще и чаще говорят, что Россия выступает (или должна бы выступать) не только гарантом прав и законных интересов своих граждан (каковых, заметим, с учетом сказанного выше в том или ином регионе в необходимый момент может оказаться неожиданно много), но также и защитником прав «этнических русских»[831], «русскоязычных»

[832] и даже людей, воспринимающих как родную для себя русскую культурную традицию, — что не имеет аналогов в мировой практике. Даже не слишком внимательное изучение эволюции соответствующей риторики Москвы указывает на то, что в Кремле все меньше воспринимают Россию как современное nation state и все больше относятся к ней как к временно «сжавшейся» имперской метрополии, собирающей силы и средства для новой экспансии. Концепция «русского мира», превратившаяся из маргинальной идеологемы чуть ли не в главный концепт российской власти, является несомненно имперской: основное внимание уделяется не тем русским, русскоязычным или связанным с русской культурной традицией людям, которые добровольно покинули страну и способны служить инструментом углубления ее связей с миром, а тем, кто по каким-то причинам остался за пределами российских границ, не попытавшись вернуться на историческую родину[833]

, — т. е. людям, национальная идентичность которых сильнее гражданской или профессиональной и которые при некоторых условиях могут помочь снова расширить границы российской империи (что в значительной мере и было продемонстрировано в Крыму и Восточной Украине)[834]. Параллели между таким положением вещей и ситуацией с 6,7 млн немцев, оказавшихся за границами Веймарской Германии в 1920-е гг. (в основном в Польше и Франции по Версальскому договору и в Чехословакии по Сен-Жерменскому)[835] и серьезно способствовавших росту национализма и становлению Рейха, выглядят гораздо более основательными, чем любые возможные сравнения с динамикой миграционных процессов в контексте европейской деколонизации второй половины ХХ века.

Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и экономический фактор. В отличие от большинства европейских колониальных империй, распад Советского Союза совпал с масштабным экономическим кризисом в России — кризисом, обусловленным не столько «разрывом хозяйственных связей» с бывшими колониями, сколько общим проигрышем социалистической плановой экономики в соревновании с капиталистической рыночной. Это историческое поражение привело к «открытию» России внешнему миру — и к быстрому осознанию неконкурентоспособности одних секторов ее экономики и бесполезности других. Нисходящая хозяйственная динамика хронологически наложилась на период отторжения имперских традиций в 1990-е гг., как минимум двояким образом поспособствовав их последующему ренессансу.