Бесконечная империя. Россия в поисках себя

К концу второго десятилетия XXI века Россия de facto вернулась к статусу как минимум двух периферий — европейской и китайской. В 2019 г. экономика страны по рыночным оценкам составляла всего 42 % от германской (и 10,2 % от экономики ЕС даже без учета покидающей Союз Великобритании) и менее 12 % от китайской[862]; при этом обе крупнейшие экономики мира, европейская и китайская, сегодня воспринимают Россию исключительно как поставщика ресурсов (на «минеральные продукты» по итогам 2018 г. приходилось 85,8 % российского экспорта в Нидерланды, 85,4 % — в Германию, 83,9 % — в Италию, 78,5 % — в Великобританию

[863] и 76,2 % экспорта в КНР[864]) и рынок сбыта для высокотехнологических товаров, которые сама Россия практически перестала производить (сегодня наша зависимость от импорта по компьютерной и оргтехнике составляет более 90 %, по промышленному оборудованию — 80–85 %, по средствам связи и коммуникационным технологиям — около 100 %, по лекарствам и медицинской технике — почти 90 %[865]

). Россия видится как своего рода «черная дыра» в центре Евразии: торговля между Азией и Европой продолжает идти в обход России (в 2019 г. через Суэцкий канал прошло 1,06 млрд т грузов, через Транссиб — менее 14 млн т[866]); даже грандиозная китайская стратегия «Один пояс, один путь», презентованная более пяти лет назад[867] и предполагавшая активное участие России, пока существенно не меняет ситуации. Оценивая общее состояние дел, можно сказать, что Россия в начале XXI века технологически зависит от Европы и Китая не меньше, чем она зависела от внешнего мира до начала второго этапа своего имперского строительства в конце XVII столетия.

Отдельного упоминания заслуживает и проблема возвышающегося исламского мира, который на протяжении последних нескольких десятилетий обрел новую идентичность в противостоянии «коллективному Западу» и наиболее радикальные силы в котором откровенно стремятся к консолидации всех населенных мусульманами территорий в рамках относительно единой политической общности[868]. Даже если не зацикливаться на проблеме исламского терроризма и попыток радикальных групп противостоять России на том же Северном Кавказе, нельзя не заметить политико-экономического усиления Турции (сегодня ее экономика составляет около 45 % российской[869], страна пытается играть роль региональной сверхдержавы с явной отсылкой к своему имперскому прошлому[870]

, ее 350-тысячная армия является самой большой среди европейских стран — членов НАТО, а турецкий флот заметно превосходит российский Черноморский флот по боевой мощи[871]) и ее активного проникновения в постсоветские Закавказье и Среднюю Азию с политикой «тюркизации»[872]. Исламский мир, центры которого находятся в непосредственной близости от российских южных границ, превращается в точку пересечения интересов США и других крупных держав[873], и его геополитическое значение в будущем продолжит расти, существенно смещая внимание основных глобальных игроков от России и постсоветского пространства еще далее на юг, в глубины Передней Азии.

Суммируя, можно сказать, что современная Россия, несмотря на ее имперские структуру и потуги, все более выглядит пигмеем на фоне соседних национальных государств или их союзов, что, с одной стороны, обесценивает саму имперскую символику, и, с другой стороны, что даже более важно, практически сводит на нет любые возможности территориального расширения. Страна, сохраняющая (или восстанавливающая) свою собственную имперскую организацию, для обеспечения стабильности должна либо расширяться вовне, либо внутренне усложняться, — в противном случае ее имперские структуры будут приходить в упадок. В таком контексте окруженность России более сильными, чем она сама, соседями выглядит сегодня первой (и самой существенной) причиной невозможности реализации кремлевских планов. Формирование империи шло через преодоление периферийности, и нынешнее возвращение к таковой ставит крест на ее реальном восстановлении.