Бесконечная империя. Россия в поисках себя

Наконец, перемены во внешнем мире определяют еще одну особенность момента, которую нельзя сбрасывать со счетов. В те времена, когда Россия успешно реализовывала свои имперские проекты, отношения подчинения между метрополией и периферией были единственными известными политическими формами. За последние полвека глобальный ландшафт неузнаваемо изменился, и сегодня основной формой экономической и политической консолидации стала добровольная интеграция. О ней мечтали и в XIX веке[899], и в начале ХХ[900], но тогда все эти мечты так и оставались мечтами, не приводя ни к образованию единой Европы, ни к становлению мирового царства разума. Однако именно по мере того как империи начали «крошиться», в глобальном масштабе оказались запущены две противоположные тенденции — нарастающая фрагментация на мировой периферии и ускоряющаяся интеграция в евроатлантическом центре. Сегодня можно говорить о весьма успешных интеграционных примерах именно в евроцентричном мире — о самом Европейском союзе и о Меркосур, тогда как АСЕАН или Совет сотрудничества Персидского залива находятся на гораздо менее глубокой фазе интеграции, а Африканский союз остается сугубо формальной структурой. Все эти объединения, какими бы разными они ни были, имеют три общие характеристики. Во-первых, участниками союзов становятся страны относительно схожего уровня развития: для ЕС разрыв в подушевом ВВП для стран с населением более 1 млн человек составляет 6,3 раза, а для Меркосур — 3,0 раза

[901], что понятно, так как основная синергия возникает там, где схожие экономики, интегрируясь, позволяют снижать трансакционные издержки и формировать общий рынок. Во-вторых, во всех известных случаях прогрессирующей интеграции между собой объединяются страны, ни одна из которых не являлась метрополией или имперской державой по отношению к другим (в Европе периоды доминирования Франции или Германии над континентом были короткими и не создали устойчивых имперских отношений), — именно поэтому в азиатском интеграционном процессе не участвуют Китай или Япония, а в ближневосточном — Иран или Турция. В-третьих, участниками объединений оказываются страны, сопоставимые по масштабам своих экономик (что также объяснимо, так как для достижения серьезного эффекта создаваемый интеграцией общий рынок должен быть заметно больше экономики ведущей страны): доля Германии в экономике ЕС после выхода Великобритании составляет (по рыночным оценкам) всего 24,2 %, доля Индонезии в АСЕАН — 35,7 %, а доля Бразилии в совокупном ВВП стран Меркосур — 77,2 %[902]. Сегодня можно утверждать, что интеграционные объединения доказали свою эффективность, а Европейский союз приобрел черты supranational polity

[903], уже став «самым комплексным политическим организмом (the most complex polity), когда-либо созданным в истории человечества»[904].

Интеграция в мире XXI века фактически вытеснила имперские схемы взаимодействия между «центром» и периферией, во многом превращая периферию в центр. Многие авторы подчеркивают, что именно интеграционные схемы сейчас обладают гораздо большей трансформирующей силой, чем попытки принуждения к восприятию той или иной политической модели[905]: достаточно сравнить, к примеру, трансформацию Европейским союзом посткоммунистических стран с результатами предпринимавшихся Соединенными Штатами попыток насаждения демократии в Афганистане или Ираке[906]. Россия, как известно, попыталась осуществить свой интеграционный проект в Евразии, однако его сложно назвать успешным — и понятно почему: в ЕАЭС отчетливо проявляются все черты, которые не встречаются ни в одном успешном интеграционном объединении: Россия, выступающая инициатором образования нового союза, обеспечивает 86,8 % его суммарного валового продукта[907]

; само объединение представляет собой попытку сближения бывших имперской метрополии и ее колоний; разрыв в подушевом ВВП, исчисленном по рыночным ценам, между Россией и Кыргызстаном достигает сегодня 8,8 раза и пока не сокращается[908]. Постсоветская «интеграция» выглядит вполне «имперской», так как по широкому кругу вопросов (пока прежде всего экономических) в конечном итоге навязывается мнение Москвы, что все чаще и чаще не нравится многим партнерам России по новому союзу[909]. Поэтому когда у тех или иных стран появляется возможность пусть даже иллюзорного выбора между бывшей метрополией и той же Европой, выбор без лишних колебаний делается в пользу последней (как это произошло в Молдове, Украине или Грузии), а если Москве удается победить в подобном соперничестве, то дорогой ценой и на непродолжительный срок (как это имело место в Армении, например[910]). Неспособность имперских проектов выиграть в конкуренции с интеграционными выглядит четвертой причиной, делающей новые имперские эксперименты Москвы безнадежными.