Бесконечная империя. Россия в поисках себя

Не менее важным фактором является не только исцеление «больных людей» прежнего мира — Китая, Турции, стран Центральной Европы, — которыми ранее была усеяна российская «периферия», но и возникновение прямого противостояния между ними и Москвой на прежде колонизированных Россией или тесно связанных с ней исторически территориях. Постсоветская деколонизация отличается от той, которая имела место, например, в Африке, в первую очередь тем, что если через четверть века после завершения последней серьезная борьба великих держав за влияние на новые независимые государства окончательно сошла на нет, то в первом случае все только начинается. Современная Россия не обладает и толикой той «мягкой силы», которую имел в свое время Советский Союз: она не располагает ни зовущей в будущее универсалистской идеологией, ни серьезными возможностями технологического и финансового донорства, — и это в ситуации, когда две страны нового «первого мира» на ее границах, ЕС и Китай[874], успешно «продают» концепты прав человека и открытого мира с одной стороны и стремительного экономического роста на базе «просвещенного авторитаризма» — с другой. В российской версии имперскости гуманистические концепты заменяются православием (которое, несомненно, имело в прошлом большое консолидирующее значение, но, вероятно, исчерпало его еще до краха Российской империи в 1917 г.), а экономические аргументы и повышение уровня жизни — пустопорожними мечтами о расширении российской зоны влияния и реминисценциями о величии существовавших в прошлом государственных форм.

Если сравнить сегодня в самых общих чертах «предложения», которые новые независимые государства, расположившиеся по периметру России, получают от Европы и Китая, они в той или иной мере сводятся к присоединению к «зонам сопроцветания»: ЕС предлагает единое пространство свободы, общие правовые нормы, продуманную и давно функционирующую политику экономической помощи своим отстающим в развитии членам и кандидатам и отчасти военную безопасность через инструменты Североатлантического альянса[875]

; Китай прельщает системой управления, обеспечивающей быстрый экономический рост, гарантиями политической стабильности для азиатских и африканских правителей и гигантскими инвестициями в совместные проекты[876]. На стороне Европы высокий уровень жизни (подушевой ВВП в ЕС составляет в среднем $36,6 тыс.[877]

), на стороне Китая — стремительный рост (в среднем на 8,97 % в год с 2000 г.[878]). Россия на этом фоне выглядит блекло с номинальным подушевым ВВП $11,5 тыс.[879]

и средними темпами ежегодного роста экономики за последние десять лет 1,04 %[880]. Но что важнее — ни Европа, ни Китай не заявляют в той или иной форме претензий на территориальную целостность постсоветских государств или их суверенитет, равно как и не унижают их национальной гордости. Россия же с ее «русским миром» и «историческими границами» все больше воспринимается окружающими странами как угроза, а не как союзник и гарант безопасности и развития.

За последние десять лет вокруг Российской Федерации сложилась ситуация, не известная ни российским императорам, ни советским генсекам. У бывшей империи нет никакой «зоны влияния» за пределами ее границ. Ранее самые близкие к России народы — грузины, украинцы и белорусы — теперь смотрят в сторону Москвы с ненавистью или опаской. Минимальные территориальные приобретения, которые были сделаны в «эпоху Путина», — фиктивно независимые Абхазия, Южная Осетия и части Донбасса, а также формально инкорпорированный в состав России Крым, — мизерны (0,15 % территории страны), экономически накладны (Крым напрямую обошелся России более чем в 1,5 трлн рублей, а признание и содержание Абхазии и Южной Осетии — более чем в 200 млрд рублей[881]

) и политически токсичны (война с Украиной обошлась России в серьезный подрыв экономических связей с Западом и более чем $120 млрд прямых и косвенных убытков[882]). В 2008 и 2014–2015 гг. мы видели войны, которые империя вела со своими бывшими территориями, оспаривая результаты прежнего распада, — и, заметим, ни в одном случае окончательного поражения государствам, которые ранее были ее частью, она нанести не смогла. Судя по всему, территориальная экспансия России — а этот фактор является критически важным показателем успешности любой империи — сегодня эффективно ограничена даже не столько великими державами на западе и востоке и исламским сообществом на юге, но тем «санитарным кордоном», который состоит уже не из центральноевропейских стран, а из бывших имперских провинций. Эта неспособность империи к отличному от чисто комического расширения выглядит второй причиной ее ущербности и будет в перспективе постоянно заставлять сомневаться в состоятельности выбранной российской элитой модели.