Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь

Я неуверенно пообещал, что выполню эту просьбу. В своем тогдашнем состоянии отрешенности я искренне верил, что сделаю это. Тем, что пишу эти строки, я в определенном смысле исполняю свое обещание. Должен сказать, что этот обходной горный участок Пути действительно не имеет себе равных по красоте, и ни в коем случае нельзя пройти мимо него.

Но пусть не обижается моя знакомая хозяйка бакалеи: интерес к нему вызван вовсе не хвалеными средневековыми гостиницами, о которых она говорила. Первое из этих заведений представляет собой кучу камней, поросшую ежевикой. Табличка, надпись на которой, вероятно, наша честолюбица написала сама, гордо объявляла: «Первая гостиница». От второй сохранился кусок стены высотой в двадцать четыре сантиметра. Третья – в том же роде. О четвертой я помню, что от нее осталось несколько камней, поверхность которых была вровень с землей, и посреди них паслось стадо овец. Холод горного воздуха, усталость от подъема в гору и жажда, которую я начинал испытывать, объединившись, вызвали у меня галлюцинации. Я видел, как овцы усмехались, что я читаю табличку.

Но хотя эти так называемые памятники старины вызывают разочарование, сама обходная тропа соответствовала обещанному, и даже больше.

Путь поднимается вверх и стирается. Временами он становится почти невидимым – обычной тропинкой, искусственной линией, которая едва касается горы. Уже опытный паломник, который за долгие недели научился замечать метки святого Иакова еще до того, как они становятся видны, в этом диком краю может применить все свое искусство странника. Он определяет направление приблизительно. Его ум перешагивает через высокие горы и протягивает нить через долины. Он чувствует дорогу, угадывает ее; она равна по размеру этим гигантским рельефам, но он приручит ее шаг за шагом. Ничего не изменяя в своей походке, он перепрыгнет через гребни гор и перейдет через пропасти. Он еще никогда не был так мал, как среди этих огромных масс, но в то же время, благодаря своему уму и крошечной силе своих шагов, он одного размера с ними. Виктор Гюго сформулировал это так: «Пешеход – карликовый великан». Он ощущает себя сразу на дне бездны своего смирения и на вершине своей мощи. В состоянии безволия, в которое его привели недели странствия, с душой, освободившейся от желаний и ожиданий, с телом, которое укротило свои страдания и нетерпения на этом просторе, насыщенном красотой, одновременно бесконечном и завершенном, паломник готов увидеть нечто более великое, чем он, и, по правде говоря, более великое, чем всё в мире. По крайней мере, для меня этот долгий горный этап был временем, когда я пусть не видел Бога, но все же чувствовал Его дыхание.

Церкви и монастыри были только прихожими, в которых меня готовили к появлению чего-то, что еще оставалось невидимым. И вот, когда эти места уединения настроили меня на восприятие великой тайны, мне наконец было позволено предстать перед ней.

Нужно, чтобы паломник был наконец один и почти обнажен, чтобы он сбросил с себя мишуру литургии: лишь тогда он сможет подняться к небесам. Все религии слились вместе в этой встрече лицом к лицу с Основным Принципом. Как ацтекский жрец на пирамиде, шумер на зиккурате, Моисей на Синае, Христос на Голгофе, одинокий паломник на этих высотах, находясь во власти ветров и облаков, отрешается от мира, который он видит сверху и издалека, освобождается от себя и своих напрасных желаний и, наконец, достигает Единой, Основной, Изначальной Сущности. Не важно, каким именем он ее называет. Не важно, в чем воплощается это имя.

Я поднялся на пустынный перевал, где земля поросла низкой травой, и оказался среди тумана. Его полосы, похожие на куски белой ткани, обвивались вокруг больших утесов, поднимавшихся из земли. Маленькие озера, в которых отражалось небо, разрывали зелень альпийских лугов. Я проходил мимо телок и мимо овечьих стад. Вдруг на горизонте появилась группа диких лошадей с длинными гривами. Они прыгали на свободе: должно быть, их толкал ветер, если только их не встревожило мое присутствие. Один конь, крупней и отважней остальных, остановился и стоял в ожидании, пристально глядя на меня. Потом он изогнул шею, прочертив в воздухе причудливую линию, собрал вместе ноги, повернулся на месте и, бросив на меня последний взгляд, исчез.