Безгрешное сладострастие речи

Режиссер. Евгений Вахтангов поступил в Московский художественный театр в 1911 году и стал любимым учеником Станиславского и Сулержицкого. Ему была поручена работа с актерами. Тогда же он начал самостоятельно режиссировать в маленьких театрах-кабаре – «Бродячей собаке» и «Летучей мыши» – в модернистском, условном, экспрессивном стиле, окрашенном общим тогда молодежным увлечением комедией дель арте. В Первой студии режиссерские опыты Вахтангова вначале шли в русле натурализма Станиславского, а для своих экспериментов у него был кружок собственных учеников – Мансуровская, или Третья студия МХТ, которая впоследствии стала театром Вахтангова. В 1920–1921 годах он переносит эксперименты в Первую студию.

Сотрудничество режиссера с «Габимой» началось летом 1918-го, было прервано на полтора года из-за болезни Вахтангова (его замещал В. Мчеделов), возобновилось осенью 1920-го и завершилось сенсационным успехом постановки «Диббука» в начале 1922 года. Работа над «Гадибуком» в «Габиме» совмещалась с продолжающейся службой в Первой студии, где он ставил в духе гротеска трагифарс Н. Бромлей «Архангел Михаил» (см. выше) и с руководством собственной студией, работавшей над импровизационной комедией дель арте Карло Гоцци «Принцессой Турандот». Режиссер ставил два эти спектакля во многом за счет своей основной работы как актера и режиссера Первой студии. Изнуренный, больной раком желудка в терминальной стадии, Вахтангов сверхчеловеческим напряжением воли довел до завершения спектакли «Диббук» и «Принцесса Турандот» – и слег окончательно. «Турандот», показанная ранней весной того же 1922 года, была принята с восторгом – спектакль продемонстрировал, как вольный дух игры торжествует над ограничениями личной свободы. Еще больший успех выпал на долю «Гадибука». После смерти Вахтангова 29 мая 1922 года постановка «Архангела Михаила» в Первой студии потерпела неудачу (см. выше). Первая студия чувствовала себя принесенной в жертву триумфам студий-соперниц.

Конкуренты. В таком контексте неудивительно, что в Первой студии могли фрондировать по поводу успеха «Габимы». Актеры Первой студии, в которой Вахтангов начинал, ревниво переживали его параллельную работу в других коллективах, изнурявшую уже смертельно больного мастера. Понятно, что сами студийцы относились и ко всем остальным конкурентам, претендующим на время и внимание гениального учителя, не лучше, чем к «Габиме», но документальные свидетельства указывают прежде всего на нее.

В № 2 «Честного слова» за 1922 год, датированном в гоголевском духе – «31 февраля», – освещаются последние зимние новости. Именно здесь мы читаем заметку «Новое бедствие» о потенциально опасном для Студии совместительстве ее сотрудников. В ней повествуется о «новом эпидемическом заболевании – раздвоении личности»:

«Болезнь выражается в том, что заразившиеся видят свою вторую личность в другом учреждении <…> Зараза не пощадила и министров. Ее первой жертвой стал Е. Б. Вахтангов, увидевший себя в „Габиме“»[333].

Что означает здесь слово «министры», ясно из того же номера «Честного слова», где приводится список худсовета Студии, выбранного в начале 1922-го с шуточными наименованиями должностей: Е. Б. Вахтангов – министр постановок, Б. М. Сушкевич – премьер-министр, С. Г. Бирман – женская лига, М. А. Чехов – министр культов и т. д.

На деле Вахтангов руководил «Габимой» уже третий год, но именно сейчас, в разгар триумфа «Гадибука», «новая болезнь» становится предметом ревнивого обсуждения. Мы вправе почувствовать здесь определенную нелояльность или неприязнь. Ревность, несомненно, усугублялась мыслью, что если бы пьесу не передали «Габиме», то, по всей вероятности, Вахтангов поставил бы ее, как и планировалось, в Первой студии, с не менее триумфальным успехом.

Новое толкование. Тогда, в 1918 году, режиссер, очевидно, воспринимал первоначальную интерпретацию драмы, гуманную и апологетическую, как нечто самоочевидное и не требующее пояснений. Неосведомленному, а возможно, и предубежденному, русскому зрителю показывалась романтическая высота традиционной еврейской духовной жизни. Это и была цель, поставленная Ан-ским. Вся редактура была нацелена на то, чтобы сделать позитивный посыл текста более внятным. По тому же пути продолжалась работа над пьесой и после возвращения Вахтангова из отпуска по болезни – пока в 1921 году его не заставили усомниться в прежней концепции.

Судя по всему, это произошло под воздействием художника Натана Альтмана, появившегося в Москве вместе с переведенным туда из Петрограда Еврейским камерным театром Алексея Грановского. Поскольку Камерный играл на идиш, который почитался тогда языком еврейского пролетариата, он понадобился властям в Москве как противовес «Габиме», игравшей на иврите. Иврит же, напротив, считался языком буржуазным и сионистским. Альтману было в конце концов поручено оформление «Диббука».