Безгрешное сладострастие речи

«Волошин рассказал мне смешную историю, относящуюся к тому времени, когда Толстой пытался усвоить идеи и словарь символистов. В Берлине он встретил Андрея Белого, который что-то ему наговорил об антропософии. Белого вообще было трудно понять, а тем паче, когда он объяснял свою путаную веру. Вскоре после этого на „башне“ зашел разговор о Блаватской, о Штейнере[374]. Толстому захотелось показать, что он тоже не профан, и вдруг он выпалил: „Мне в Берлине говорили, будто теперь египтяне перевоплощаются…“ Все засмеялись, а Толстой похолодел от ужаса. Много лет спустя я спросил Алексея Николаевича, не выдумал ли Макс историю с египтянами. Толстой рассмеялся: „Я, понимаешь, сел в лужу…“»[375]

Это упоминание «лужи» удостоилось повышенного внимания несметного числа литераторов, творчески сополагавших ее с лужей, в которую сел Карабас Барабас. Никому, однако, не пришло в голову в этой истории усомниться, как усомнился когда-то недоверчивый Эренбург, что-то в ней заподозривший.

Когда Эренбург мог услышать этот волошинский рассказ? Скорее всего, в Париже – возможно, в 1913 году (когда Толстой там появился и он сам с ним познакомился) или в феврале 1916 года (когда Волошин много общался с Эренбургом и уговорил мецената и поэта М. О. Цетлина дать денег на эфемерное издательство «Зерна», напечатавшее первую книжку стихов Эренбурга «Стихи о канунах»).

Почему Эренбург заподозрил, что в волошинском рассказе что-то не так? Эренбург, лично знавший обоих и прекрасно информированный, в версию Волошина не поверил: Волошин в его мемуарах – это великолепный, но прежде всего ненадежный рассказчик. Эренбург перепроверил волошинский анекдот, спросив самого Толстого. Должно быть, это было в революционной Москве зимой 1917/18 года, когда они сдружились и часами дежурили вместе по ночам. Тогда Толстой рассмеялся, подтвердил рассказ в общем, но предпочел не углубляться. Поскольку в этой истории действительно кое-что неясно, мне захотелось вглядеться в нее попристальнее[376].

Первое, что бросается в глаза в волошинском рассказе, – это вопиющая фактическая недостоверность: Белый в 1908 году еще слыхом не слыхивал о Штейнере! Ознакомился он с идеями Штейнера через А. Р. Минцлову в 1909 году, а с самим Доктором – только в мае 1912 года. Но самое главное: осенью 1908-го Белый безвыездно жил в Москве! Толстого он увидел впервые на вечере того в «Обществе свободной эстетики» в ноябре 1908-го, ср.:

«Здесь Москва знакомилась с Алексеем Толстым, которого подчеркивал Брюсов как начинающего <…> поэта; Толстой читал больше стихи; он предстал романтически; продолговатое, худое еще, бледное, гипсовой маской лицо и – длинные, спадающие, старомодные кудри; застегнутый сюртук и – шарф, вместо галстука: Ленский! Держался со скромным надменством»[377].

Это написано через месяц после той берлинской якобы их встречи, которой, конечно, не было. Кто же тогда наговорил Толстому про антропософов?

Толстой с женой возвращался в Петербург из Парижа, где они провели бо́льшую часть 1908 года, где зимой – весной в компании Гумилева он делал первые литературные шаги, а с мая попал под руководство Волошина. По дороге домой в конце сентября или начале октября 1908-го они остановились в Берлине. По просьбе Волошина Толстой должен был найти в Берлине его жену – вернее, бывшую жену – Маргариту Сабашникову и что-то ей передать.