Безгрешное сладострастие речи

Судя по тому же письму, Сабашникова «говорила о Штейнере, и щеки вспыхивали ее, и действительно, нечеловека видит она в нем и в силе его»[385].

На следующий день Толстой уехал из Берлина к Соне в Кенигсберг, а затем с нею – в Москву. Понятно, что никто другой, кроме Сабашниковой, не мог рассказать ему о злополучных «египтянах». Поскольку описываемые события имели место в конце сентября или начале октября, то она недавно вернулась из Лейпцига, где Штейнер со 2 по 14 сентября читал цикл из двенадцати лекций «Египетские мифы и мистерии». Полная впечатлений, Маргарита попыталась изложить Толстому в двух словах всю концепцию Штейнера, но, очевидно, сделала это в чересчур краткой форме.

Понять суть этой концепции можно из первой лекции цикла, прочитанной Доктором в Лейпциге 2 сентября 1908 года, которая начинается так:

«Быть может, странным покажется указание, что должна быть найдена связь между древним Египтом – временем пирамид и сфинкса – и нашей эпохой. Вначале может показаться невероятным то, что наше время лучше поймется, если мы оглянемся далеко назад.

И именно поэтому должны мы поверить о многообъемлющих временах, хотя в то же время это даст вам возможность, которую мы ищем – возможность выйти за пределы самих себя. Поэтому теософу, который основательно занимается элементарными понятиями теософии, не может показаться странным искание связи между отдаленными эпохами. Ибо для нас основным убеждением является то, что человеческая душа всегда возвращается, что переживание между рождением и смертью для людей повторяется. Для нас всегда было самым близким учение о перевоплощении. Подумав над этим, мы можем спросить: да, души, которые живут в нас теперь, уже раньше жили, – разве невозможно, чтобы они некогда жили в древнем Египте, что в нас – души, которые некогда видели гигантские пирамиды и загадочного сфинкса? На этот вопрос нужно ответить утвердительно. Часто обновлялась картина, и наши души уже видели древние памятники культуры, которые они вновь видят теперь. В сущности, это те же самые души, которые жили раньше; они прошли сквозь позднейшие эпохи и вновь явились в наше время. Но мы знаем, что нет жизни, которая оставалась бы бесплодной; мы знаем, что пережившее душою остается в ней в виде сил, темперамента и выявляется вновь в позднейших воплощениях. И то, каким образом мы смотрим теперь на природу; то, каким образом воспринимаем мы все приносимое нашим временем; то, каким образом воспринимаем мы теперь мир, – все это было заложено в древней стране пирамид»[386].

Короче говоря, египтяне перевоплощаются! Идея была схвачена верно!

Почему Сабашникова так торопилась? Очевидно, она старалась поскорей перейти к тому, что ее лично волновало, – к разговору о Волошине. Сабашникова пыталась навязать свою волю Толстому, чтобы тот транслировал ее Волошину: «А самое большое желание ее, чтобы ты приехал в Берлин, выучил немецкий язык, занимался оккультизмом и стал бы тем, для чего предназначен»[387], – писал Толстой Волошину, исправно передавая эту беседу.

Однако на следующий день, освободившись от «чар» Сабашниковой, он засомневался в антропософской премудрости:

«А сейчас раздумье – так ли нужно искать жизни всей и будущей, не есть ли так же (sic) истина и в полном и прекрасном восприятии ее. Ведь люди усовершенствуются, сами не зная, как и для чего, ведь дети, самые красивые и мудрые существа, больше всего счастливы»[388].

Идею о детях как главном мериле человеческой правильности Толстой разовьет в своем первом романе «Две жизни» (1910), героем которого он сделает взрослого ребенка, списав его очень похоже с Волошина – и даже назовет его «Максом». Этот герой также упоминает метемпсихоз – и именно в связи с Египтом: «В теперешнем бытии я только поэт, но помню иные личины: например, кто из нас не был собакой или фараоном»[389].

Конечно, Иванову и его гостям смешон был наивный энтузиазм Толстого. Но их смех означал не «Что за чушь!», а «Он нам будет рассказывать!». Это был пик интереса петербуржцев к Блаватской и Штейнеру. Видимо, этот сюжет был еще смешнее для тех из присутствующих, кто понял, кто именно информировал Толстого в Берлине. Вполне объяснима была сдержанность Толстого, не упомянувшего имя этого своего информанта. И без того ясна была роль, которую сыграла в этом сюжете Сабашникова (вспомним, и сама – недавняя обитательница Башни). И более чем понятен мотив Волошина, в своем анекдоте выгородившего бывшую жену, на всякий случай заменив ее Андреем Белым.

Толстой сохранял эту сдержанность – он так и не рассказал подоплеку волошинского анекдота Эренбургу: наверное, потому, что против Волошина он интриговать не собирался – Макс все еще оставался ему другом, а Коктебель – вторым домом.