Безгрешное сладострастие речи

Но почему в анекдоте появляется именно Белый? Волошин и Белый не дружили. Появление молодого Волошина в Москве в 1903 году описано в книге Белого «Между двух революций». Он изобразил Волошина в виде литературного коммивояжера, представил его поэтом-поваром, аппетитно сервирующим свои монотонные стихи, мастером скруглять острые углы. Кроме того, о Волошине есть еще одна строчка в книге «Между двух революций»: о том, как Волошин в последний момент приехал в Дорнах[390]. Действительно, Волошин под воздействием Сабашниковой все-таки вступил в 1913 году а Антропософское общество и 31 июля 1914 года, за день до объявления войны, явился в Дорнах строить Johannesgebau. Несколько месяцев подряд Волошин и Белый с Асей Тургеневой были соседями и коллегами, но уже в январе 1915 года Волошин уехал обратно в Париж. Белый Волошину тогда понравился. В сентябре 1914 года Волошин писал:

«Часто вижусь с Андреем Белым. Он совсем преображенный и пламенеющий. Он читает мне часто свои записи неопубликованных циклов и много рассказывает. В его речах все преображается и одевается в подобающую и верную одежду слов»[391].

Однако отношение Белого к Волошину, очевидно, оставалось плохим. Возможно, дело в том, что Волошин еще в 1907 году в рецензии на Блока в газете «Русь» назвал Белого безумцем: «Вячеслава Иванова можно принять за добропорядочного профессора, Андрея Белого – за бесноватого». В Белом Волошин находил «звериность», «подернутую тусклым блеском безумия». Может быть, здесь причина смертельной обиды Белого. Даже несмотря на то что Белый в советское время много раз отдыхал в Коктебеле и, по видимости, дружески общался с его хозяином, в третьей мемуарной книге «Между двух революций», созданной в 1932–1933 годах, уже после смерти Волошина, он его унизил и высмеял.

Что касается волошинского отношения к Белому: после позитивного их общения в Дорнахе у Белого произошла известная личная драма – в 1915 году его оставила жена, и в 1916-м он уехал в Россию один в ужасном психическом состоянии, которое наблюдали десятки людей. До того Белого четыре года никто не видел ни в Москве, ни в Париже (он жил под Луцком, в имении жены, путешествовал, осел в Дорнахе), так что в русской среде он стал провербиальным безумцем, персонажем легендарным, а на живую легенду можно было вешать что угодно. Скорее всего, анекдот Волошина возник именно тогда.

Что касается волошинского отношения к Толстому: Волошин раннего Толстого, своего выкормыша, хвалил: написал на его книги две отличных рецензии, в 1910 и 1911 годах, и не обиделся на него даже за Макса в романе «Две жизни». Но в 1915 году он с сожалением отозвался в переписке о новом браке Толстого и о его пугающей продуктивности. Мне кажется, что наш анекдот был запущен как раз в тот момент, когда Толстой уж чересчур круто пошел в гору: в 1915-м он с шумным успехом поставил патриотическую комедию «Нечистая сила», а в начале 1916-го поехал в составе делегации ведущих русских журналистов в Англию.

Толстой же живописал Волошина еще раз в 1915 году в романе «Егор Абозов», на этот раз весьма иронически. Облик Андрея Белого он отдал инженеру Лосю – герою романа «Аэлита» (1923). Много лет спустя, в 1930-м, в своей комедии «Махатма» Толстой изобразил и самого Штейнера – в виде Сатаны, проваливающегося сквозь землю. По России шли аресты теософов и антропософов, и комедия прозвучала до отвращения сервильно – ни один театр ее не взял. Кстати, в ней были обильно представлены уреи[392], жезлы, тиары и прочая египетская бутафория теософов.

Атака на невыразимое: Набоков и Грин

«Эпохи, сполохи, переполохи[393]» (А. С. Грин)

«Часы <…> отгул их, перегул и загулок» (В. В. Набоков)

«Мои любезные оконечности!» Идея исследовать интуитивно ощущаемое сходство между Грином и Набоковым впервые возникла у Маргариты Тадевосян[394], которая у обоих авторов отметила общий приоритет вымысла над «реальностью» и изучила мотив картины как окна в другой мир в творчестве Грина и Набокова. У Грина это акварель манящей дороги в «Дороге никуда» (1925), а у Набокова – акварельное изображение лесной дороги в «Подвиге» (1931), в котором якобы «исчезает» герой. У Грина другой подобный «канал» между мирами – это «церковная картина», в которую проникает Друд в «Блистающем мире», при этом компас и раковина – улики его пребывания в ней – остаются в пространстве картины. Таким же образом перемещают персонажа в картину и из нее в рассказе Набокова «Венецианка» (1924). После этого с ним рядом находят «улику» – лимон, ранее деталь картины. Пересечение границ реального и картинного пространства – общеромантический мотив-клише.