Безгрешное сладострастие речи

Вскоре, в 1937-м, из Акдрамы Сушкевич был переведен руководить Новым театром в Ленинграде (впоследствии Театр им. Ленсовета, ныне Санкт-Петербургский академический театр им. Ленсовета). Бромлей поставила там несколько пьес. Наибольший успех выпал на долю ее «Марии Стюарт» (1938). Надежда Николаевна, как уже сказано, вообще предпочитала ставить романтические вещи, эмоциональные и духоподъемные: шекспировскую «Меру за меру» (1937), шиллеровские «Заговор Фиеско в Генуе» (1939) и «Дон Карлоса» (1950) – обе в новом, ее собственном, переводе.

Любопытно сопоставить театральные эксперименты романной Даши в «Хмуром утре» – третьем томе трилогии А. Н. Толстого «Хождение по мукам» – с его театральными впечатлениями поздних 1930-х, связанными с Бромлей как режиссером. У Толстого Даша ставит «Коварство и любовь», подобно Бромлей, не боясь высокой патетики и романтизма.

Новый театр в 1940 году был отправлен в турне по Сибири и Дальнему Востоку и во время войны оставался в провинции. Сушкевич с театром вернулся в Ленинград в 1944 (или 1945) году с уже подорванным в скитаниях здоровьем и в 1946-м умер. На некоторое время (1944–1956) Бромлей приняла на себя роль главного режиссера Нового театра: она поставила романтическую грузинскую легенду «Измена» А. И. Сумбатова-Южина (1946), «Нору» Ибсена (1949), «Маскарад» М. Ю. Лермонтова (1952).

Оттепель и первая попытка пробиться в печать. В уже цитированных воспоминаниях Лидина о Бромлей два эпизода. Первый, приведенный здесь в главе 2, посвящен «вступлению» Бромлей в литературу, которое происходит при посредстве Лидина в 1917 году: он стал крестным отцом ее первого прозаического сборника – как он намекает, подсказал название. (О том, что она уже шесть лет как печаталась, и о ее первой книге он умалчивает.)

Второй эпизод тем самым как бы напрашивается, чтобы в нем разглядели сюжет, параллельный и равновесный сюжету первого. И действительно – здесь приводится недатированное письмо Бромлей, из которого делается вывод: Бромлей попыталась вернуться в литературу, как только в стране начались изменения. Она просила Лидина передать ее сочинения Фадееву и теперь спрашивает, сделал ли он это.

Понятна важность этого эпизода для Лидина: он опять выступает в роли проводника, стража порога на пути второго вступления Бромлей в литературу.

Читатель, скорее всего, заключает: «Да чем мог помочь Фадеев? Да он уже был и сам мертвец!» – и не задумывается над нюансами. А они здесь есть.

Бромлей пишет Лидину из только что присоединенной к Союзу Волыни, где она отдыхает в неком доме творчества писателей, видимо, наспех устроенном в каком-то бывшем имении. Письмо Бромлей написано после войны и после смерти Сталина, поскольку сама идея литературного возвращения могла появиться только с началом оттепели. Однако вряд ли Бромлей решила передать рукописи Фадееву позже июня 1955 года, потому что в феврале 1956 года на XX съезде партии Фадеев был скомпрометирован в глазах общества и вскоре покончил с собой. Тем самым письмо написано 1 июня 1953-го (это возможно, но маловероятно – рановато), а скорее всего – 1 июня 1954 или 1955 года.

В своей мемуарной заметке Лидин не обронил ни слова о том, говорил ли он все-таки с секретарем ССП Фадеевым и отдал ли ему рукописи. Во-первых, можно заподозрить, что он просто не дал делу хода, ведь могущественная протекция – ресурс, редкий и ценный, и в такое ненадежное время он мог в любой момент потребоваться самому Лидину. Во-вторых, если Лидин даже и начал такой разговор, Фадеев и сам мог отказаться, сославшись на чрезвычайную историческую ситуацию, на обилие реабилитационных дел, и не взять рукописей. Как бы то ни было, рукописей Бромлей в архиве Лидина нет. Скорее всего, он их отдал автору. Мы не знаем, о каких произведениях идет речь.

К своей чести, хотя бы в мемуарах Лидин упорно твердит: книги Бромлей должны возродиться к новой жизни. И нам в его тексте слышится «сплошное извиненье»:

«У книг, как и у пьес в театре, своя судьба: случается, много лет спустя набредет театр на забытую пьесу, извлечет из забвения, и она со всей свежестью возникает в новой постановке. Так, в сущности, было и с пьесой С. А. Найденова „Дети Ванюшина“, но Найденов написал и ряд других пьес: „Блудный сын“, „Стены“, „Номер тринадцатый“, „Хорошенькая“, однако еще при его жизни навсегда сошедшие. Можно вспомнить и судьбу драматурга А. И. Косоротова, пьеса которого „Весенний поток“ взволновала юность моего поколения, а затем неудача с пьесой „Мечта любви“ привела автора к самоубийству, но пьеса эта с Е. А. Полевицкой и Т. Павловой в главной роли уже после его смерти прошумела на русской сцене.