Безгрешное сладострастие речи

В первый раз ее оттеснили от театра еще в 1926 году, когда во МХАТе-2 начался раскол, и она вернулась к литературному творчеству. И теперь, в 1957 году, ушедшая, вернее – изгнанная, на пенсию, она написала оттепельную пьесу под названием, рифмующимся с ее драматургическим дебютом – «Товарищ Гавриил». В центре ее – гигант и взрослый ребенок, наивный, правдивый и совершенно «аморальный» гений-драматург Гавриил Акаянов, одушевляющий и оживляющий все и вся вокруг себя – для тех, кто знал Николая Павловича Акимова, прототип этого образа ясен. Бромлей превознесла своего соперника до небес. Акаянов, несмотря на демоническую фамилию, является современным воплощением архангела Гавриила – вестника обновления. Он совершенно несовместим с советской жизнью – и, однако, уверенно побеждает мертвящую рутину, воцарившуюся в театре, опрокидывает все барьеры, поставленные творчеству. Пьеса начинается с сообщения, что герой пользуется у театральных властей самой ужасной репутацией: его вообще как бы «не существует» – однако «приходят письма из 37 городов на имя тов. Акаянова, которого не существует».

Рукопись «Товарищ Гавриил» – «патетическая комедия в 4-х актах, 7 картинах» – сохранилась в архиве писательницы в Театральном музее в Петербурге. Первая ремарка в ней гласит: «Всем персонажам этой комедии присуща чрезвычайная серьезность». Главному герою, Акаянову, наряду с намеками на архангельский чин, подарено имя-отчество великого Державина «Гавриил Романович», а ретроградам розданы имена «Фаддей Фомич» (с намеком на Булгарина и Фому Фомича Опискина) – это директор театра, – и «Терентий Саввич» (при том что в фольклоре Терентий – обозначение глухого тетерева, а Саввишна тянет за собой прибаутку «вчерашня-давишна») – это главный режиссер, да еще и по фамилии «Хрестоматин». Соответственно своему амплуа Директор театра возглашает: «Ум – это дар преисподней, талант – это чума».

Но издали начинает звучать песня:

«<…> Шаги, скрип, слышно, как разлетаются куски паркета, дверь распахивается, входит рослый человек, бросает пальто на стол, открывает рояль: рояль гремит, человек поет: „Когда к бесстыдству и стыду войду полудня полыханьем, к слепому зрением войду и к мертвецу войду дыханьем…“»

Это в театре появляется драматург Акаянов, и все вокруг него как будто опоминаются после долгого сна. Он начинает бороться с театральной рутиной. Главрежу Терентию он кричит в андрей-платоновском стиле (ср. «Государственный житель»):

«Бесполезная ты принадлежность! Житель! И откуда вас, жителей, туча такая, от бестрепетных зачатий порожденных! Ход истории остановили. Чистописатели! Сила вездесущая. Кто от вас землю отмоет? Тьфу! Я от пьяного духа твоего очумеваю. Он меня прекратил. Убивец. Ты страшная вещь, Терентий…»

Под живительным влиянием Акаянова актеры расцветают, а начальство ощетинивается против него. Но кое-кто из рутинеров оказывается небезнадежным.

Е. Шварц писал о «презрительной и заносчивой храбрости, с которой обращался Акимов с приезжим начальством. А приходилось ему в те годы трудно. Из театра его заставили уйти, вывели из состава Сталинского комитета, ругали при каждом удобном случае за формализм, а он держался с начальством, как власть имеющий»[207].

Попутно можно поставить вопрос о вновь вспыхнувшем интересе Бромлей к прозе Андрея Платонова. Знакомство с его вещами очевидно: у нее была возможность оценить его уже в конце 1920-х. Сборники зрелой прозы Бромлей появились в те же годы, 1927–1930-й, что и «Происхождение мастера» (1927) и «Усомнившийся Макар» (1929). Мы с удивлением читаем в одной из новелл, как героиня, ссорясь с сестрой, атакует словами: «Есть в тебе что-то нижеследующее», имея в виду банальность и конформизм. Это ход совершенно платоновский – заумь, лишь кажущаяся таковой.

А напомнить могло то, что в редакции издательства «Советский писатель» в 1957 году лежала рукопись платоновского сборника «Избранные рассказы», который вышел там в 1958 году – это была первая посмертная его книга. Во время обсуждения – возможно, продолжительного – неизбежной нерешительности, согласований, заминок с публикацией платоновские тексты могли читаться в ближайших к издательству литературных кругах.