Безгрешное сладострастие речи

Пьесу «Товарищ Гавриил», естественно, не пропустили. В начале 1957 года Бромлей попыталась напечатать свою театральную повесть «Мастер Мухтаров», по всей вероятности, выросшую из этой пьесы: судя по дошедшим до нас цитатам, действие там происходит после войны, а развертывается оно в театре, где служит неординарный герой – талантливый «мастер», главный режиссер Мухтаров, который приносит в актерскую жизнь движение и творческий дух, несмотря на ожесточенное сопротивление бюрократов. Бромлей надеялась пристроить ее в печать через ленинградского литератора Л. Н. Рахманова. Сама эта вещь пропала, и в архиве осталась только внутренняя рецензия Рахманова – рецензия половинчатая, трусливая. С одной стороны, он хвалил качество письма, «многие находки самого изложения, яркого, лаконичного и взволнованного», а с другой – жаловался, что трудно понять замысел, идею вещи ввиду ее «излишней таинственности, конспективности, зашифрованности»[208]. Обильно приводимые им цитаты не подтверждают, однако, впечатления о непонятности прозы Бромлей. Правда, повесть, как видно из цитат, написана гораздо более безоценочно, чем пьеса.

Как образец невнятности текста рецензент дает тираду директора театра: «Артисты – это наказание человечества. Бездарные – это прелесть, с ними разговор короткий. Таланты – вот адское дело. К счастью, их мало…»

Выражение «адское дело», напрямую связывающее героя повести, мастера Мухтарова с Акаяновым, героем «Товарища Гавриила», напоминает о демонической составной подлинного искусства, о его противопоставленности более простым системам ценностей, наподобие религии или идеологии. Но нам не кажется, что разговор о сложности такого явления, как талант, является чем-то новым на фоне романтизма XIX века, ницшеанства и символизма. Товарищ Рахманов прекрасно все понял, но перестраховался.

Показана зияющая пропасть интересов между своекорыстными руководителями театра, зависимыми от официальной иерархии власти, то есть «серьезными людьми», и художниками. На взгляд директора театра, Мухтаров[209] – человек талантливый, но совершенно несерьезный:

«Он не пьяница, не распутник, не интриган – балаболка и фокусник – подумаешь! А что такое театр? Театр – это и есть сплошной фокус. У нас в самых звездоносных на театре сидят завзятые балаболки, только что вид делают – а кого хотят обмануть?..»

Интригует, конечно, многозначное слово «звездоносных», которое здесь явно значит больше, чем «орденоносных». Так или иначе, директор резюмирует: «Артисты – шпана людская. Мухтар – это мировая шпана. Какая у него политика? Он малоумный». Бюрократу подозрительны люди искусства, он презирает их ничтожество, их неумение делать «политику», в его глазах они просто глупцы.

Некоторые эпизоды повести Бромлей все же вызывают у рецензента восхищение, например следующий: «В спектакле играли все шестеро его учеников, и дочь, и он сам. А жена и соперник сидели в зале у темной лампы, и радовались, и гордились; и у всех десяти душ ныли сердца, но счастье великолепного труда было общим».

И тем не менее Леонид Рахманов написал убийственную внутреннюю рецензию. Между прочим, С. Довлатов вспоминал о нем как о высококультурном и доброжелательном человеке. Почему же он похоронил повесть Бромлей?

В 1937 году Рахманов прославился пьесой «Беспокойная старость» и сценарием на близкий к ней сюжет для фильма «Депутат Балтики» – своего рода апологию старой интеллигенции. Эту пьесу до войны ставил Новый театр Сушкевича и Бромлей: то есть с Надеждой Николаевной Рахманов был знаком давно.

Иначе говоря, Рахманов имел весьма солидный официальный статус. В конце 1950-х он руководил ЛИТО при издательстве «Советский писатель», откуда вышли Андрей Битов, Рид Грачев, Яков Гордин, Сергей Вольф, Глеб Горышин, Виктор Конецкий, Валерий Попов, а также Валентин Пикуль, потом Игорь Ефимов и Владимир Марамзин, и даже Сергей Довлатов[210].

Внутренняя рецензия Рахманова на повесть Бромлей была написана для «Советского писателя» – не для печати и вообще для узкого круга лиц, и оттого он в ней не стеснялся.

Не мешает напомнить и о ближайшем историческом фоне. Недавно подавленное Венгерское восстание 1956 года напугало российскую власть. Если в 1955-м Горный институт выпустил на ротаторе сборник студенческой поэзии, то уже в 1957 году второй такой сборник, только что изданный, торжественно сожгли. Сейчас, в феврале того же 1957-го, Рахманов, видимо, просто не хотел рисковать, тем более ради человека практически «бывшего» – старухи, давно растерявшей влияние и связи и никак не связанной с его собственным молодежным ЛИТО.

Драматург Евгений Шварц отмечал рахмановскую двойственность:

«Он очень умен. И несомненно талантлив, но своими руками засыпает нафталином, и запечатывает сургучом живые источники, и заливает кипяченой водою огонь в своей душе <…> Он все еще из близких друзей. Но я уже достаточно трезв, чтобы увидеть «разрыв между тем, что он может, и тем, что делает <…> несчастные нафталиновые плотины. Или, говоря трезвее, осторожность и самолюбие, превратившиеся в демонов»[211].