Безгрешное сладострастие речи

В архиве Московского музея МХАТ, разбирая материалы Надежды Бромлей (1884–1966) – актрисы МХАТ-2, а также поэта, драматурга и режиссера, – в домодельной газете «Честное слово» (см. выше) я наткнулась на самую диковинную театральную рецензию, которую видела в жизни. Попавшаяся мне на глаза рецензия была описанием постановки в театре «Габима» – то есть в Еврейской студии того же МХАТа – спектакля по пьесе С. Ан-ского[319] «Гадибук»[320], которому предстояло прославиться на весь мир. Премьера его состоялась 31 января 1922 года: скорее всего, в рецензии отражена одна из генеральных репетиций. Можно подумать, что написал ее человек, никогда не слыхавший о Семене Ан-ском и не видавший постановки его пьесы. Подписана она «Чистотелов».

«„Габима“ и „Гадибук“

Более жалкого зрелища, чем новый спектакль „Габимы“, трудно себе представить. Прежде всего о самой пьесе. Содержание ее и не ярко, и не богато коллизиями. Действие происходит в 80–90-х годах прошлого столетия. Два народовольца приезжают с целью агитации и пропаганды в захолустный еврейский городок и „страха ради полицейска“ скрываются в местной синагоге: один, под фамилией Прохожего, другой – Ханана[321].

Вскоре им удается завязать связи среди местного купечества. Особенно страстной их последовательницей становится дочь местного Креза – Лея. Но синагога наводняется полицейскими шпиками (Батланы) под предводительством г. Варди[322]. Прохожему, как опытному конспиратору, удается скрыться, Ханан же попадает в их лапы. Его допрашивает неопытный следователь „охранки“, тщетно старающийся скрыть свое лицо под гримом еврейского начетчика. Ханан погиб. Его ждет виселица. Но он не хочет отдаться живым в руки врагов. Поручив Лее продолжать его дело, он умирает от принятого им яда. На этом и кончается I акт. Чего же нам ждать от пьесы дальше? Конечно, во 2-м акте Лею насильно выдает замуж ее отец-самодур, тип комедий Островского. Лея почти покорилась своей судьбе. Но в последний момент, идя под венец, она встречает пляшущих (?!?) нищих. Вид голодных, измученных людей потрясает душу впечатлительной девушки. И вот она порывает с родителями и уходит в народ. В Третьем акте мы видим конец этой драмы. Лея в лапах охранки. Местный царь и бог – г. Цадик (тот же г. Варди) – как человек „гуманный“, пытается через отца воздействовать на самоотверженную девушку. Это не помогает, тогда он сам начинает орудовать. Лея, измученная ужасами застенка, остается непреклонной: „Да она революционерка“. – „В отчий дом она не вернется“.

Тогда творится суд, скорый и немилостивый. Лее грозит виселица. (Уже второй раз в пьесе фигурирует эта виселица!) Совершен немногосложный церковный обряд напутствия осужденной, но Лея не допустит надеть себе на шею веревку.

И вот мы видим ее бездыханный труп. Она тоже отравилась. Вот и вся пьеса. Автор явно хочет достичь в этой пьесе небывалых трагических эффектов, а получается схема – кинематограф.

Режиссер спектакля пытался поставить пьесу в реалистических тонах, что ему отчасти и удалось. Но, Боже, как громоздки, фальшивы и патетичны многие (и очень многие) сцены. Чья в этом вина – неопытного режиссера или не более опытных актеров, сказать трудно. Но, безусловно, виноват режиссер в том, что пьеса идет на фоне таких изжитых и плоских декораций. Г. Альтман напрасно старался в своих эскизах приблизиться к идеалам декоративной живописи („Гибель «Надежды»“) – это ему не удалось, и, если бы не исключительно талантливое выполнение декораций маститым П. Д. Сенаторовым, спасшим положение, фон „Гадибука“ был бы совершенно неприемлемым. К хорошим моментам спектакля относятся национальные песни и пляски, но, Боже, до чего оне (sic) жалки по сравнению с классической постановкой еврейских плясок М. И. Цибульского[323], показанной на одном из барбизонских банкетов»[324].

Жанр. Рецензия на «Диббук» принадлежит к редкому жанру пародийных театральных рецензий, сознательно перевирающих содержание пьесы и вдохновенно интерпретирующих свой высосанный из пальца сюжет вместо настоящего, прекрасно известного зрителю. Авторы или автор очевидным образом насмехались не только над самой пьесой, но и над определенным типом некомпетентного критика. Пародию этого рода, написанную в начале 1910-х, мы находим у Аркадия Аверченко (1881–1925) – ведущего юмориста дореволюционной эпохи и, позднее, русской эмиграции. Генетически восходящий к известному жанру травестийных школьных изложений, текст Аверченко посвящен был новому явлению: он осмеивал программу, сопровождающую показ немого фильма[325]. Такие изложения сюжетов за гроши писали студенты, плохо разбирающиеся в эпохах и реалиях. В «Честном слове» есть еще один опус в этом жанре псевдорецензии (см. выше), и он подписан именем М. Местечкина. Будущему знаменитому цирковому режиссеру было 22 года – для легкомысленных пародий возраст самый подходящий. Вполне возможно, что и данный текст принадлежит ему.