Безгрешное сладострастие речи

До нас дошло его мнение о труппе «Габимы». Вахтангов предпочитал этих энтузиастов русским актерам, потому что они делали все, что он скажет: «Здесь каждое мое слово – закон. Никто не сомневается, что творчески я прав <…> Поэтому я добиваюсь того, чего у нас (в 1-й Студии) добиваются не всегда»[305]. Он решал постановку сам, сам придумывал каждую роль, а потом выучивал их с актерами. Вахтангов писал Немировичу-Данченко:

«Всю пьесу, все роли, до мельчайших подробностей, вплоть до жеста, интонаций и тембра голоса, мне пришлось играть самому. Пришлось делать каждую фразу, так как состав „Габимы“ в актерском смысле, в смысле мастерства очень был слаб»[306].

Исходя из того, что мы знаем о Вахтангове, можно быть уверенным, что для него система Станиславского означала нечто совсем иное, чем протокольное правдоподобие, сверчки и приклеенные бороды, над которыми иронизировал Шагал – с подачи русских символистских деятелей театра и критиков, с 1903–1904 года стремившихся к другому, новому (или очень хорошо забытому старому) пониманию театральности. Вахтангов ставил спектакль на языке, который мало кто знал. Сам он помнил ивритский текст перевода Бялика наизусть, однако от русского зрителя дословного понимания текста не ожидалось. Это значило, что понимание должно было прийти не через язык, а независимо от языка. «Диббук» был трагическим гротеском, играли в духе экспрессионизма, но это вовсе не означало чистого лицедейства. Вахтангов знал, как вызвать в актере требуемое эмоциональное состояние, которое породило бы необходимое внешнее действие, истинную интонацию, мимику и жест[307]. Он мобилизовывал все внутренние ресурсы актера, идя гораздо дальше в своем «экстатическом» театре, чем Станиславский, – но все же его метод исходил из метода Станиславского. Харшав рассказывает известный эпизод:

«Актер и режиссер Михаил Чехов однажды пришел на репетицию к ученику Станиславского, Вахтангову, который руководил „Габимой“. Чехов, не знавший иврита (как и Вахтангов), сказал ему: „Я понял все, кроме одной сцены“. Вахтангов продолжил работу над этой сценой, и в следующий раз Чехов превосходно ее понял»[308].

Актеры Вахтангова играли в экстатически преувеличенной манере, и, чудесным образом, каждая древнееврейская фраза становилась понятна русскому зрителю. На спектакль ломились: где еще в Москве на четвертом году революции можно было услышать разговор о Боге и о духе?

Но на вопрос, почему Вахтангов в разговоре с Шагалом встал на защиту Станиславского, возможен и другой ответ: Вахтангов использовал свой сокрушительный аргумент, потому что ему не понравился Шагал и он хотел его спровоцировать на ссору. Действительно, Шагал повел себя исключительно грубо: чтобы прийти к ученику Станиславского и полить грязью его учителя, требовалась неординарная наглость, что называется хуцпа.

Как Шагал скрыл свои эскизы. Рассказ Шагала в «Моей жизни» подразумевает, что он встретился с Вахтанговым один раз и что никакой предыстории или продолжения у их отношений не было. Они просто не работали с Вахтанговым, потому что не сложилось. Но это не так. На самом деле встреч было несколько. Текст идишских мемуаров 1928 года ясно говорит, что от их сотрудничества у Вахтангова остались эскизы. Ср.: «Anyway, I was told that a year later, Vakhtangov sat for many hours on my projects when he prepared The Dybbuk»[309] («Как бы то ни было, как мне сказали год спустя, Вахтангов часами просиживал над моими проектами, готовя „Диббук“»).

Но в «Моей жизни» говорится совершенно другое: будто, готовя «Диббук», Вахтангов часами простаивал перед шагаловскими стенными росписями в Еврейском камерном театре – и рекомендовал их в качестве образца Альтману:

«Позднее я узнал, что спустя год Вахтангов стал присматриваться к моим панно в театре Грановского. Стоял перед ними часами, а в „Габиму“ пригласили другого художника и велели ему написать декорации „а lа Chagall“.

А у Грановского, говорят, пошли „дальше Шагала“.

Что ж, в добрый час!»[310]

Во французской версии «Моей жизни» Шагал сохраняет неопределенность: были ли ему заказаны эскизы или нет, показал он их или нет, какова была реакция Вахтангова на эти работы. О том, что эскизы к «Гадибуку» существовали и что Вахтангов их не принял, мы узнаем из гораздо более поздней идишской версии автобиографии. В 1944 году Шагал писал:

«I really didn’t have much luck with directors. Nor with Vakhtangov, who at first empathized neither with my art nor with my sketches for The Dybbuk in Habima <…> nor with Tairov, who was still sick with Constructivism; nor with the 2^nd Studio[311] that was still sunk in psychological realism <…> All of them, like the others, asked me to make sketches, and later got scared of them»[312].