«Бежали храбрые грузины»

Проблема лишь в том, что реальные цифры все-таки известны. В Мегрелии (районы Сенаки и Абаша!), где активных участников было зафиксировано 387 человек, погиб 451, в связи с чем спустя месяц Орджоникидзе был вынужден давать объяснения в Москве, упирая на то, что сюда входят и «бандиты, погибшие в боевых действиях», и каясь при этом, что, мол, «по части расстрелов мы в сам период восстания немного переборщили, но с этим уже ничего не поделаешь». Примерно та же картина и по второму центру восстания – Чиатурам, где, согласно очерку некоего Арсенидзе в эмигрантском журнале «Кавказиони» за 1964 год, «хватали всех, кто попадется под руку, даже тех, кто не участвовал в восстании, загрузили в эшелон, как будто для отправки в Тбилиси, но у станции Квирила расстреляли из пулеметов запертых в вагонах людей; никто из них не смог выжить». Звучит солидно, но противоречит не только официально отмеченному количеству арестованных (127 человек), но и свидетельству эмигранта Чубинидзе, одного из пассажиров того самого эшелона, в своих двухтомных воспоминаниях не только сообщающего реальную цифру, но и поименно перечисляющего всех «95 товарищей, казненных на перегоне». То есть жертвы-то, конечно, были. Десятки и сотни. Большевики с повстанцами не церемонились нигде и никогда, ни в Туркестане, ни в Кронштадте, ни в Эривани, ни на Тамбовщине. Делать исключение для Грузии никаких резонов у них не было. Но и содеянного отнюдь не стеснялись. Напротив. Публиковали вовсю. А потому, ни на чем не настаивая, хочу все же порекомендовать сторонникам версии о «чудовищных репрессиях» ограничиться оценкой князя Котэ Андроникашвили – «оккупационная власть расстреляла много людей, по нашим данным, 4000 человек». Хотя какие могли быть данные у лидера «Комитета», даже о ходе возглавляемого им самим восстания знавшего «по слухам», а потом сразу оказавшегося на цугундере, – тоже вопрос дискуссионный.

Герои и мученики

Какое-то время в горах еще постреливали. В индивидуальном порядке. Стрелявших ловили, не желающих складывать оружие уничтожали на месте, не прибегая к особым мерам воздействия. После распространения призыва к мирной жизни, сулившего всем, кто «порвет связь с авантюристами и не запятнал себя кровью, предать забвению их невольные прегрешения», люди начали понемногу выходить из лесов. Сперва их задерживали для проверки, но после появления «Указа об амнистии» от 10 октября все рядовые участники выступления, приходившие с повинной и сдававшие добровольно оружие, не подвергались никакому наказанию, даже если в ходе событий вели себя активно. «Я убеждаюсь теперь, – признавал в дневнике Котэ Андроникашвили, – что мы потерпели поражение не потому, что нас не поддержала пассивная Восточная Грузия, не потому, что Тифлис молчал, а потому, что имели крайне преувеличенное представление о своих силах и, главное, о душевном настроении народа. Оно было не в нашу пользу».

Он был прав. По большому счету, народу и раньше было не до «борьбы за святую свободу», а уж теперь так и вовсе. В самом разгаре был НЭП, жизнь наливалась красками, большевики дали землю, – и зачем, скажите на милость, было воевать? А коль скоро так, то и властям не было нужды скалить зубы. Спустя год, в 1925 году, Верховный Суд уже ЗСФСР рассмотрел дело о «Паритетном комитете». Сорока семи подсудимым предъявили обвинения в подготовке контрреволюционного мятежа, в руководстве им, в создании политических и вооруженных банд, терроризме и шпионаже. Процесс, насколько можно судить по его материалам, был открытым и честным, без всякой режиссуры. Всем обвиняемым дали возможность озвучить свою точку зрения. Вплоть до заявлений о «высокой моральной победе» (Андроникашвили) и ярких речей, обвиняющих большевиков в «оккупации Грузии» (Джавахишвили, – тот самый, у которого не было ран на спине и ноге). Смертных приговоров, как бы того кому-то из читающих ни хотелось бы, не прозвучало: все обвиняемые получили различные сроки ссылки в «Сибирь и другие отдаленные районы СССР». Откуда позже некоторые из них неведомыми мне путями оказались и в эмиграции. Что же до партии меньшевиков, то она с этого момента, что бы себе ни думали Ной Николаевич и его команда, почила в бозе. И по ней, насколько можно понять, никто не плакал. Кроме, конечно, тифлисского «бомонда», параллельно рыданиям делавшего, впочем, неплохие советские карьеры по всем возможным направлениям.

Глава XXX. Блудные сыновья

Скучное